Нам с тобой нельзя

Как долго фарс продолжался бы? Может он так мстить захотел? Вот смотри, мол, я с твоей дочерью. Живи с этим. Не ты, так она. Почти одно и тоже."

"Боже. С каждой безумной мыслью я загребаю себя все глубже в зыбучие пески. Трепыхаюсь сильнее, меня затаскивает на дно.

Усмехаюсь сквозь сковывающую меня судорогу по всему телу. Мною правит безумие. Импульсивное желание оказаться в тёплых объятиях Никиты прямо сейчас перечеркивает все остальные негативные эмоции. Это потому, что мое нутро не может распознать, что теперь та боль от него, и снова ищет утешения в любимых руках.

Предавших раз добивают дальнейшей сладкой ложью.

Захожу под навес для летнего кафе, прижимаясь мокрым лбом к полупрозрачному стеклу, выдыхая горячий воздух. Все моментально запотевает и реальность становится серо-туманной. Я практически растворяюсь в пространстве.

В легком платье усаживаюсь на скамейку, стоящую прямо тут. Навес слабо спасает от ледяного дождя. Сумерки сгущаются. Мне не страшно, мне никак.

Выуживаю трубку из сумки, там больше десятка пропущенных от Никиты.

Ладно, сейчас я просто немного умру. А дальше полетим. Меня папа всегда учил подниматься, и тут я точно поднимусь.

Холодная трубка, прижатая к уху, причиняет физическую боль. После третьего гудка слышу глухое и злобное «Света». Я молчу. Не могу выдавить из себя и слова, только вслушиваюсь, впитываю в себя Никиту хотя бы так. Перед глазами проносятся наши самые трогательные моменты. Нет. Так быть не может. Просто не может.

—Алло!

Связь не очень хорошая, все скрипит.

—Мои люди отслеживают твой телефон, — он не дурак, в отличие от меня. Печально усмехаюсь, понимаю, что времени у нас ограничено.

Почему-то именно сейчас я начинаю себя чувствовать лучше, просто услышав его голос. Это садомазо, а еще точно стокгольмский синдром. Так быть не должно. Ты в первую очередь должен ненавидеть того, кто причиняет тебе боль снова и снова.  А что по итогу? Я ищу любой связи с ним.

—Как ты мог? Никита? Как? — откидываюсь на скамейке и запрокидываю голову.

—Почему сбежала? Я ведь просил, — он зол. Но держится, а я вот уже не держусь. Я сорвалась в пропасть.

—Да? А мне захотелось, я ведь что хочу, то и ворочу, Ник. Не забыл, да? Я ведь не мама, не ручная и не покладистая, — поднимаю руку и рассматриваю палец, на котором подарок Макарского.