Мы мирные люди

Знаем мы это полное доверие! Наверняка за каждым шагом его следят! Достаточно ли он серьезен? Достаточно ли умел? Не посадит ли с первых шагов в калошу? Очень все сложно, неясно, рискованно! Может, не надо было соглашаться? Да нет, разве бы его спросили? Тут твердо поставлен был вопрос. И в чем, наконец, сомнения? Будем верить, что обойдется.

Веревкин оглянулся. Какая-то старуха крестилась на купола. Стало быть, у них принято. И Веревкин тоже перекрестился. Для пробы.

«Ну что ж. Была не была! Вон и этот, в картузе, тоже крестится.

— Господи! Иннокентий Матвеевич! Какими судьбами?!

Это Глухов. Встретил, как полагается. Что-то только очень уж худой и лицо желтое. Человек Патриджа — журналист, переводчик и в то же время резидент Блэкберри-Стрэнди — с предосторожностями, через пятое лицо, направил этого Глухова для встречи с вновь прибывшим.

Веревкин поставил на землю два больших светло-желтых чемодана, которые они долго выбирали, стараясь, чтобы были вполне приличными, но не лезли в глаза.

— Вырвался из фашистской неволи! Пришлось-таки ступить на святую землю!

Глухов постарался состроить на лице умиление, удовольствие, радость встречи, насколько позволяла его богомерзкая физиономия, кислая, с дряблой кожей, подмигивающим левым глазом и гнилыми зубами.

— Поедем ко мне. Чайку выпьете, отдохнете и все такое прочее.

И добавил без особого умиления:

— Земляки ведь мы, оба ростовчане. Я уже дал знать о вас и этой вашей Размазне Ивановне...

— Не слишком поспешили?

— Исподволь, исподволь. Знаю, что у старушки сердце-то никудышное.

Взяли такси — вместительное, комфортабельное, с полоской в шахматную клеточку. И Веревкин с любопытством, волнением, с неясным чувством зависти, озлобления и тревоги стал смотреть на мелькающие мимо улицы, площади, скверы столицы.

— Позвольте, — растерянно бормотал Веревкин, — ведь Москва тоже подверглась жестоким бомбежкам... писали, что большие разрушения...

Глухов махнул рукой:

— Настроили в десять раз больше того, что разрушено. Фантасмагория какая-то, честное слово!

— Тверская, — шептал Веревкин, воскрешая в памяти картины прошлого.