Мэйфейрские ведьмы

 — Майкл вспомнил о времени, проведенном в полутемной спальне на Либерти-стрит, и о безрезультатных усилиях хоть что-то вспомнить и понять. И вот теперь он здесь, в том самом особняке, куда так стремился. Однако он лишь дважды отважился снять перчатки — чтобы коснуться останков Таунсенда и потрогать изумруд. Его пугала даже мысль о том, что можно обследовать таким образом весь особняк — собственными руками пощупать обивку мебели, деревянные косяки, столы, стулья, вещи, издавна принадлежащие Мэйфейрам… Не говоря уже о том, чтобы коснуться пресловутых кукол, о которых рассказала ему Роуан, или ужасных сосудов с их жутким содержимым…

— В наших головах возникает полнейший сумбур и мы лишаемся способности действовать, — повторила Роуан, стараясь привлечь к себе внимание Майкла — И главное, мы перестаем думать о себе, а именно это сейчас необходимо делать.

— Согласен, — ответил он. — Хотелось бы мне уметь всегда оставаться таким же невозмутимым. Узнать так много, сознавать, что тебе известна лишь половина правды, и не потерять при этом самообладания, не попытаться немедленно выяснить все до конца…

— Никогда не будь пешкой в чужой игре.

В любой ситуации ты должен найти в себе силы и действовать так, чтобы сохранить максимум достоинства и самоуважения.

— То есть во всем стремись к совершенству?

— Что?

— Однажды в Калифорнии ты сказала, что нам следует стремиться к самосовершенствованию.

— Ну да, помню. И до сих пор так считаю. В любой ситуации я стараюсь найти наилучший выход из положения.

И не нужно делать из меня монстра, если при каждом удобном случае я не впадаю в истерику. Не стоит думать, будто я не знаю о том, что сделала с Карен Гарфилд, доктором Лемле или той девочкой… Знаю. Поверь мне, отлично знаю.

— Но я не имел в виду…

— Вот именно, что имел, — В голосе Роуан прозвучали напряженные нотки. — От того, что я заплачу, лучше не станет.

— Роуан, пожалуйста…

— До встречи с тобой я проплакала целый год. С того момента, как умерла Элли. Потом рыдала уже в твоих объятиях.

И когда узнала о смерти Дейрдре, тоже плакала — потому что никогда ее не видела и не говорила с ней… Плакала, плакала, плакала… И над Дейрдре в гробу, и над мертвой старухой. Все. Хватит. Больше не хочу. Теперь у меня есть дом, семья, история моего рода, подаренная Эроном. У меня есть ты. И реальная возможность начать вместе с тобой новую жизнь. Так о чем же мне плакать, скажи на милость?

Она смотрела на него горящими глазами.