Мария, королева Нисландии

И чтобы подбодрить единственного человека в окружении, кому было не наплевать на нее, она спросила:

— Скажи, Эмми, а если я решу перевести тебя из горничных во фрейлины. Я смогу это сделать?

— Бог с вами, ваше высочество, — горничная от испуга аж снова перекрестилась. — Это вам придется обращаться к самой королеве. Да и одну из ваших фрейлин придется удалять от двора, место освобождать. Вы представляете, какой это будет ужас?! Да и потом, — уже чуть успокоившись, добавила она, — мне никогда не простят того, что я была просто служанкой.

Они обе замолчали, думая каждый о своем. Эмми, заметив, как сильно расстроена Мария, робко коснулась кончиками пальцев руки принцессы и тихонько сказала:

— Не волнуйтесь так, ваше высочество. Если вы прикажете, я всегда буду рядом с вами.

— Я хотела бы, чтобы ты все время находилась рядом.

* * *Первый семейный обед запомнился Марии навсегда. И, пожалуй, иногда будет сниться в страшных снах.

В довольно роскошной зале, которую называли Бирюзовой столовой, за довольно длинным овальным столом в торцах сидели отец и мать.

Детям приборы поставили с одной стороны, заняв всего три места, хотя там свободно могли усесться шесть человек. И еще столько же можно было разместить с другой стороны овала. Однако больше никто не удостоился приглашения. Придворные толпились огромным кольцом, рассматривая королевскую семью и тихо-тихо шушукаясь.

Вряд ли обсуждали именно семейный обед. Скорее всего, на такие сцены люди насмотрелись ежедневно и ничего интересного в них не видели.

Но Мария чувствовала дикое напряжение и от незнакомой обстановки, и от страха сделать что-либо не так. Ей казалось, что говорят и сплетничают только о ней. Между тем обед был обыкновенной рутиной, привычной и ежедневной для всех остальных.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стол был богато сервирован нежнейшим расписным фарфором, тонким стеклом и золочеными столовыми приборами.

Так же точно золотом отблескивали края тарелок и блюд, ручки супниц и салатников, высокие ножки ваз с фруктами и цветами и что-то еще невыносимо роскошное, вычурно драгоценное и величественно-парадное. Эта излишняя пышность и помпезность сливались в какую-то пеструю мозаику и не давали возможности рассмотреть отдельные детали.

Лакеи скользили по паркету совершенно бесшумно, по очереди склоняясь к участникам трапезы.