Летняя практика

Это насколько же ты меня хотела все это время, Лена?

И да, это точно начало.

Хочешь покричать еще?

Неважно.

Потому что это будет.

И вообще, все будет, чего он хочет. Ведь это так правильно.

Просто она еще не знает, насколько.

Летняя практика. Безумье, безумье...

Вот что самое плохое в сексе на пляже?

Песок, само собой!

Лена, в принципе, уже совершала этот безумный поступок, в прошлом году буквально. И опять все с тем же парнем, сумевшим ее соблазнить на такие вещи, о которых она и понятия не имела к своим тридцати пяти.

В прошлый раз, правда, это был мягкий речной песок, и куртка Данила тоже к месту пришлась.

Но все равно песок потом вымывался долго.

И сразу же заметка была на будущее в голове, что все. Больше никогда. Лена помнила свои ощущения тогда, в душевой, пока смотрела, как песок уходит в слив.

Но Данил на то и Данил, чтоб с ним голова отключалась.

В этот раз Лена вообще про неудобства не вспомнила. И про то, что кофта ее слишком маленькая по площади и слишком тонкая по фактуре.

Вот как только Данил ее на эту саму кофту уложил, так про все остальное и не вспомнилось.

Помнился лишь жар его губ, скользящие по коже поцелуи, невероятная, такая непривычная просящая и в то же время властная нежность. То, с какой легкостью он отыскивал самые чувствительные, самые тонкие местечки, от одного прикосновения к которым Лену трясло неконтролируемой дрожью.

И да, она кричала. Громко. В общественном месте.

Да что там кричала! Молила, упрашивала, что-то говорила сбивчиво, угрожала даже и приказывала!

А он не реагировал! Вернее, реагировал не так, как ей надо было! Не давал ей разрядки, мучил, садист такой!"

"И глаза его в темноте казались совсем дьявольскими, такими порочными, такими влекущими, что Лена буквально смотреть боялась.

А затем он сделал что-то такое, отчего Лену выгнуло и буквально выбросило в какое-то запредельное состояние.

И да, она опять кричала.

А когда вернулась возможность соображать и видеть, Лена открыла глаза и… Данил был прямо над ней. Нависал на руках, чтоб не придавить. Смотрел. И что там про потустороннее?

Взгляд его, черный и глубокий, не давил, нет. Душу забирал.

И зачем ей душа? Только для того, чтоб ему отдать.

Губы, порочно блестящие, изогнулись в понимающей усмешке. И неожиданно мягко коснулись ее.