Лютый

— Тебе интересно, куда делись мои Снегурочьи косички? — криво усмехнулся Лютый, но во мне не нашлось сил для улыбки, когда я лишь отрывисто кивнула, почувствовав, как Бер откинулся назад, отчего я буквально распласталась на его большом теле, тяжело выдохнув и чуть дернув могучим плечом, словно это ничего не значило, — Отрубил в тот же день, как ушел с наших земель.

— Отрубил?!

Лютый сдержанно выдохнул, и мне казалось, что сейчас он рыкнет, что на сегодня и так достаточно откровений и просто уйдет. Ну, по крайней мере, это было бы вполне в его стиле.

— Думаю, Мия рассказывала тебе, что у Беров есть некий переход? Время, когда душа и тело созревают достаточно сильно, чтобы сущность человека была в равной степени сильна с сущностью зверя. У каждого Берсерка этот момент приходит в разное время и чем быстрее сущности уравновешиваются, тем Бер сильнее и осознаннее. Именно в этот момент каждый Бер получает свое прозвище, которое люди называют именами, не просто на пустом месте или потому что так нравится отцу, а исходя из того, что каждый Бер из себя представляет.

Лютый покосился на меня, криво усмехнувшись, потому что я лежала на его груди, упираясь подбородком и слушая, распахнув глаза.

— Вообще-то по закону топор отбирают у тех, кого изгоняют из Рода, но отец был не в себе, чтобы вспомнить об этом, и топор остался у меня…, - когда Лютый притих и его глаза стали словно сталь ледяного металла, я перестала дышать, понимая, что обнимаю его крепче, не в силах передать того, что я всей душей чувствовала боль, панику и растерянность сына, который хотел сделать как лучше.

Лютый медленно моргнул, снова поведя своим мощным плечом, словно ему было все-равно, пряча за сталью своих колких, ледяных глаз истинные чувства, от которых было по-прежнему больно:

— Я дошел до границы нашей земли, положил голову на льдину и просто отрубил косу, оставив ее и топор, как знак того, что принимаю решение отца….