Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

— Что с тобой, Волчонок? Расскажи мне. Ты меня пугаешь.

— Ненавижу его, мам, — прошептал я по-английски, понимая, что слова лишь оттолкнут тебя. — Ненавижу его. Ненавижу. — Я расплакался.

— Не понимаю, что ты говоришь. Что случилось?

Я протянул руку и взял тебя за два пальца, а сам погрузил лицо в темноту под кроватью. На другом конце, у стены, там, где никто не достанет, рядом с пустой бутылкой из-под воды лежал покрытый пылью носок. Привет.

Дорогая мама!

Давай я начну сначала.

Пишу тебе, потому что уже поздно.

Потому что сейчас 21:52, вторник, а ты наверняка идешь домой после вечерней смены.

Я не с тобой, потому что я на войне. То есть сейчас февраль, а президент хочет депортировать моих друзей. Трудно объяснить.

Впервые за долгое время хочется поверить в рай, в то, что есть место, где все мы окажемся, когда все пройдет взорвется."

"Говорят, что все снежинки разные, однако буран накрывает нас всех одинаково. Мой знакомый из Норвегии рассказал мне про художника, который вышел на улицу в грозу в поисках подходящего оттенка зеленого и так и не вернулся.

Я пишу тебе, потому что никуда не ухожу, а наоборот, всегда возвращаюсь ни с чем.

Как-то раз ты спросила, что значит быть писателем. Слушай.

Семеро моих друзей мертвы. Четверо от передозировки. Пятеро, если считать Ксавье, который перевернулся на своем «ниссане», подскочив на ухабе; он был под фентанилом.

Я больше не отмечаю день рождения.

Возвращайся домой длинным путем. Сверни на Уолнат-стрит, там увидишь ресторан «Бостон Маркет»[51], где я работал целый год после табачной фермы.

Еще до знакомства со мной Тревор сломал лодыжку, когда учился делать экстремальные прыжки на велосипеде в лесу.

Я не собираюсь оставлять после себя собрание сочинений. Я лишь хочу сохранить наши тела, спрятать их от чужих глаз в своих сочинениях.

Бери его или проваливай. Его, то есть тело.

Сверни на Харрис-стрит.