Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Сквозь ставни брызжет новый день, густая летняя жара. Снова слышится крик, и я сажусь. Тревор спит рядом со мной. Он лежит на боку, подложив локоть под голову вместо подушки, и выглядит не спящим, а просто задумчивым. Он ровно дышит, от него пахнет пивом, которое мы выпили несколько часов назад; пустые банки стоят рядком на лавке у Тревора над головой. Неподалеку лежит металлический перевернутый солдатский шлем, утренний бледно-голубой свет собрался внутри.

Как был, в трусах, я выхожу в туманный простор.

Я оглядываю скошенные поля, дымка плывет над тусклой бурой землей. Ничего. Наверное, звук доносится с соседней фермы. Я иду, влажность усилилась, виски зачесались от капель свежего пота.

На соседнем поле, куда ни глянь, колосится нескошенный густо-зеленый табак; через неделю его уберут — он вырос выше обычного, чуть прикрывает мне голову.

Прошлой ночью мы лежали и дышали под кровельными балками, губы болели от поцелуев. Между нами покоилась темнота, и я задал Тревору тот же вопрос, какой за неделю до того мне задала Лан:

— Ты никогда не задумывался, почему буйволы на канале «Дискавери» это делают? Ну, зачем срываются с обрыва?

Он повернулся, усики пощекотали мое плечо.

— Какие буйволы?

— Ну, буйволы, они все время бегут и падают с обрыва вслед за теми, кто впереди. Как думаешь, может кто-нибудь из них остановиться или развернуться?

Загорелая от работы на солнце рука Тревора лежала на животе и казалась почти черной.

— А, да, видел такое по телику.

Мы замолчали, а буйволы все падали, сотнями срывались с обрыва у нас в уме. Где-то на соседнем поле на дорожку заехал пикап, под колесами зашуршал гравий, по амбару скользнул луч света и выхватил пыль над нашими носами, глаза у него были закрыты, уже тогда я знал, что они больше не серые, а цвета Тревора.