Ключ от незапертой двери

С топором в руках она и ворвалась в туалет, где стояли Истомин и Надя, молча смотревшие внутрь дырки в полу. Никакого солдата рядом и в помине не было.

Как же хохотали потом все, объясняя Марусе, что «солдатом» называют замерзшие фекалии, которые поднялись вверх и застыли, подпирая деревянный настил! Деревенские мужики целый день потом вырубали заледеневшее от мороза дерьмо, чтобы туалетом снова можно было пользоваться. А Истомин много лет подшучивал над Марусей, прибежавшей на его защиту с топором в руках.

Вспомнив сейчас историю про «солдата», Маруся засмеялась, и смех ее колокольчиком разнесся по ночной тишине коридора.

– Машенька, – взгляд его посветлел. Казалось, он даже не удивился тому, что в четыре часа утра она стоит под его дверью. – Марусенька моя, как же я рад тебя видеть!

Обняв девушку за плечи, он провел ее в свой кабинет. Маруся вся дрожала, но не от того, что ей было холодно под тонким платком, а от того, что внутри рождалось какое-то новое, неизведанное доселе, но совершенно прекрасное чувство, названия которому она не знала.

– Как вы в свой Ленинград съездили? – спросила она, чтобы хоть что-нибудь сказать. В комнате стояла такая звенящая тишина, что от нее закладывало уши.

– Да хорошо съездил, – как-то рассеянно ответил Василий. – Понял, что Ленинград по-прежнему прекрасен, только уже не мой. Хотя и дом родительский на прежнем месте стоит, и больница Александровская, в которой я работал, и даже учитель мой, Николай Петрович Лемешев, до сих пор практикует.

– То есть вы все-таки уедете? – В голосе Маруси послышалось отчаяние. – Вы уедете, да? Василий Николаевич, но как же я без вас тут останусь? Вы не понимаете, но я без вас уже не смогу. Ни работать не смогу, ни жить.

Она говорила, как в бреду, и горячечный поток ее слов дополнялся все тем же горячечным ознобом, который сотрясал ее тело с той минуты, как она увидела свет в больничном окне. Истомин снова схватил ее за плечи, развернул лицом к себе и с силой прижал к груди.

– Никуда я от тебя не уеду, Маруська ты моя, – глухо сказал он. – Я же даже надеяться не смел, что еще когда-нибудь смогу испытать это чувство.