Камаэль (СИ)

– Получил тепло и сразу шипеть. Неужели было так трудно промолчать?» В особняке царила полумгла, никто не желал привлекать к заброшенному зданию слишком много внимания преждевременно.

В комнате я долго боролся с мокрой одеждой, что липла к телу, цеплялась, выводила из себя, и процесс, прежде умиротворявший меня освобождением тела, теперь лишь больше злил. К тому моменту, как я продрогший, уставший забрался в постель, Аэлирн уже, похоже, спал, плотно укутавшись одеялом, и я поспешил крепко его обнять одной рукой за талию, прижимая к себе, утыкаясь носом во влажные волосы, упиваясь их запахом.

Возможно, мне не стоило столь открыто противиться его словам, возможно, мне вообще не стоило заводить этот несчастный разговор и давать понять, что меня гнетёт на самом деле. Возможно, я был не прав по его мнению и мнению других не менее опытных политиков. Но один мой хороший учитель ясно дал мне понять, что уничтожение не есть путь Светлого. И теперь, когда проклятие Роула не терзало меня, когда мысли были предельно чисты, я понимал, что сделаю всё возможное, чтобы не позволить своим собратьям и подданным окунуться в океан крови. Даже если они будут визжать и сопротивляться, я этого не допущу.

Туман стелился низко, оседал на траве влагой, лип к одежде и лицу. Он был густой, почти что магический, если бы не один немаловажный факт – с утра возле реки Нира всегда было так. А в это время года он почти не проходил, лишь в ветреные или жаркие, сухие дни. Я покинул особняк ещё до рассвета, не желая никого будить, не сообщая о том, куда двигаюсь, а сам направился сторону Беатора, навстречу Велиане.

Если бы я успел перехватить её до того, как она устроит массовое уничтожение, мне бы удалось вразумить её, направить по правильному пути. С момента неприятного разговора с Аэлирном возле одинокого дерева Джосмаэла прошло четыре дня, и с тех пор он не сказал мне ни единого слова, я тоже не торопился заводить беседу. Но по ночам он всё равно охотно прижимался к моей груди спиной, и я начинал подозревать, что он совершенно не спит, однако же, не рушил безмолвия, возникшего между нами. Некоторые откровения и тайны должны всегда оставаться внутри тебя, иногда лучше не показывать их даже самому близкому и родному человеку. Сам процесс обнажения сокровенных мыслей причиняет боль, что же говорить о том, чтобы услышать что либо об этом из чужих уст? Когда мы лелеем свои секреты, выпестовываем их бесконечными часами одиночества, они становятся частью нас.