Камаэль (СИ)

Оторвавшись от шеи, перестав глотать кровь, мужчина языком закрыл ранку и, довольно рыкнув, принялся мощными движениями врываться в тело обращённого, буквально вздёргивая его на своей плоти, сжимая упругие ягодицы и разводя их в стороны, смотря на то, как тугая, раскрасневшаяся кожа обхватывает его плоть горячим кольцом, напрягается и расслабляется, влажная от возбуждения и удовольствия, от его собственной смазки. Он смотрел на стройные бёдра юноши, хранящие следы его пальцев, на его тонкие руки, сжимающие покрывало, на его волосы, разметавшиеся по кровавым плечам, по кровати, и едва дышал.

Это существо обязано быть его до конца своих дней. И он будет его послушной куклой, его мальчиком для развлечений и козлом отпущения. Ненависть в груди вампира становилась всё более чёрной, всепоглощающей и не оставляющей места светлым чувствам. Хриплое дыхание вырывалось из его груди с трудом, хотя он и не переставал неутомимо двигаться в заднице эльфа, которую тот так услужливо ему подставлял. Элерион кричал в голос и позволял себе выкрикивать имя возлюбленного тирана, роняя одну за другой слёзы и терпя всё это только для этих моментов болезненной близости и жаркой страсти.

Его руки калёным железом проходились по телу юноши, по его волосам, животу, плоти, но надолго не задерживались на одном месте. Властные движения, сбивчивая речь, оскорбления, пошлые гадости, похотливое рычание - всё это ему безумно шло и не опускало в глазах Элериона. Обращённый не мог понять, почему именно он, почему именно именно они, но знал, что так надо, что это всё когда-то закончится.

Но не чем-то плохим. Эта уверенность вспыхивала в нём и затухала, сознание скользило на грани между тьмой и светом, тело было на вершине удовольствия. Глаза закрывались, но он не мог позволить себе потерять сознание сейчас, иначе Джинджер будет ещё более зол, чем раньше, если такое вообще возможно."

"Кровь запеклась на спине Элериона, и Джинджеру это совершенно не нравилось. Ткнув лицом в перину юношу, вампир принялся кусать тонкую корочку, слизывая выступающую кровь и заставляя обращённого кричать всё громче - от боли и удовольствия, от страха и невероятно счастья, которое, казалось бы, было не способно появиться у него после стольких мгновений боли и ужаса.

Сейчас всё внимание мужчины было приковано к нему, все его чувства предназначены ему, а потому Элерион сходил с ума от непонятной радости, про себя то и дело повторяя: “Мой”. Может он и был прав.