Игрушка для хищника

 — В том-то и дело, Артур. Я, кажется, совсем не знаю, кто ты. Смотрю на тебя, — и не знаю, понять не могу, — кто же ты такой? Тот, кого я любила, никогда бы так не поступил. Не применил бы силу к женщине. Тем более… Так…

Горло сжалось до невозможности. Будто снова ощутила на себе его руки, и… Член, который он всовывал мне в это горло насильно. Даже задыхаться начала.

— Ты моя, — хрипло бормочет, безумно проносясь глазами по моему лицу. — Моя, — гладит щеки, проводит пальцами по векам. — Не отпущу я тебя. Никогда уже не отпущу… Я же люблю тебя, малышка моя, лучик мой единственный! Так люблю, что самого рвет на части.

— Себе, Света, верь. Сердцу своему, — и глаза его — так близко, болью полыхают. Такой болью, что саму до костей прожигает."

"— Как я могу ему верить? Оно меня уже обмануло, — выдыхаю, обхватывая колени обеими руками, а внутри все сжимается, в лед превращается, и раскалывается — в крошку болезненную, острую, режущую на мелкие кусочки. Если бы могла, — блевала бы сейчас, наверное, этим самым сердцем, так скручивает, так крошится оно на мелкие кусочки.

Накрывает мои руки своими, к коленям прикасается, — а меня уже не дергает, меня судорогой бьет.

И снова все плывет перед глазами, — как ласкал, — жадно, ненасытно, нежно, как сдерживался в ту нашу самую первую ночь, как в глазах его нежность и любовь сумасшедшая плескалась, — больше, чем тот океан, что шумел за нашими окнами. Как верила я этой любви, как тянулась, как растворялась в ней, — саму себя растворила, вся отдалась, без остатка, до капельки.

Сердце мое, — оно же в нем было, им одним только билось, ради него глаза светились… Все ради него… Ради него одного…

Был бы просто жестоким насильником, — насколько бы было сейчас все легче, понятнее…

А так, — не могу! Сама себя предаю и раздираю сейчас на кусочки!

— Не трогай меня. Пожалуйста. Не прикасайся, — еле выдыхаю сквозь сдавившее спазмом горло.

Даже не веря, что услышит, — разве такие, как он, такие, что на поступки те способны, могут кого-то слышать?

Но он вздрагивает, будто его плетью ударили, — и сам от меня отшатывается.

— Света… — впивается руками в волосы, и столько в голосе боли, что даже не знаю, чему уже верить. Ничего не знаю. Как будто и самого его разрывает сейчас не меньше, чем меня. Но — разве это возможно?

— Скажи мне только одно, Артур, — сама не понимаю, откуда берется голос. — Он — правда мой отец?

— Да.