Игрушка для хищника

Возвращаться домой уставшим и дышать запахом свежей еды и, мать его, сливового джема!"

"Чувствовать, как расплывается ее улыбка под моими руками, когда ее губы глажу.

Что еще нужно?

Блядь, я никогда не задумывался о жизни, о будущем, о том, чего хочется. Никогда.

О чем задумываться, когда не живешь, несешься на бешенной скорости и против ветра ураганного плюешь, потому что иначе — не выжить?

Когда против любой силы ты должен выставить свою, иначе тебя размажет, — но всегда знаешь, ненадолго это, временно, сегодня ты есть, — и нет тебя завтра.

Нет, — и ничего не осталось, все только пепелищем полыхает, все, чем ты был.

И потому вырываешь каждый сумасшедший глоток жизни из этого пекла, — еще одного может и не быть, — и ты знаешь, каждую секунду об этом знаешь, вот и несешься, как по трассе, зная, что где-то впереди — твоя пропасть. Она всегда есть, — просто некоторые ты успеваешь проскочить.

А сейчас будущего захотелось.

Всего.

Притормозить и сбросить на хрен в ту саму пропасть машину, на которой несся.

Дышать захотелось, а не судорожно наглатываться воздуха, как в последний раз. Неторопливо дышать, наслаждаясь, чувствуя, ощущая. Вещи какие-то простые замечать. Беречь захотелось.

Не так, чтоб на отрыв, — и только мосты за спиной полыхают, опаляя спину до мяса своим жаром.

Бережно, осторожно, каждый миг в какую-то копилку души складывая. И наполнять эту копилку. Каждым мгновением наполнять. Вытеснить всю черноту на хрен оттуда. И светом заполнить.

Даже головой иногда трясу, чтобы очнуться.

Два разных человека во мне, — и снова разрывает, уже внутри, на две части.

Неужели я и правда такой, — и вот ничего мне в жизни и не нужно на самом деле? Или это — временное помешательство, как будто наркотой опоили?

Опоила она меня, насквозь опоила. Собой. Сумасшествием этим ненормальным. А мне даже и очнуться не хочется.

И весь — как блаженный. Она щебечет, рассказывает что-то, а у меня — сердце останавливается, замирает. И — ничего не слышу, только улыбаюсь, как идиот, и по лицу ее пальцами вожу.

Все. Весь мир, — там, за гранью пелены, что повисла над нашим домом, — уходит, растворяется и кажется какой-то нелепой компьютерной игрой, шутером, в который я как-то влез и только теперь очнулся.

И — как будто два меня, — этот, здесь, — и тот, который выходит из этого дома. Но тот, второй, каждый раз возвращается, каждую минуту считает, когда сможет вернуться, — и, кажется, все-таки первый берет над ним верх.