Язва на полставки

В десять — только после совершеннолетия, — перехожу с красочной инсталляции бургера и картошки фри на пейзажи Питера: Исаакиевский собор, разворот с каналом Грибоедова, памятник Медному всаднику с видом на здание Конституционного суда…

— Я всегда знала, что ты тиран.

— Вовсе нет. Просто уж я точно знаю, что обычно происходит после заката.

— Я тусила немного в других компаниях, нежели ты.

— Там были парни?

— Конечно.

— Значит, в тех же самых. После четырнадцати пацаны думают только гормонами.

— И к скольким годам это проходит?

— Вопрос с подвохом.

Ого. Насколько успеваю заметить, она рисует что угодно, но не людей. И я здесь первый портрет, сделанный обычным карандашом. Кроме глаз… глазам добавлено цвета.

— Чего лыбишься? Дальше листай, — бурчит Тома, смущённо начиная собирать раскиданные по постели маркеры. Ищет повод отвернуться. Такая, казалось бы, смелая, но при этом неуверенная.

Откладываю блокнот и перехватываю её за кисти, притягивая ближе.

Сопротивляется, но всё равно усаживаю на себя и молча разглядываю. Долго.

Пристально.

— Что? — она смущается ещё больше, а у меня уже не остаётся никаких сомнений, что я мне не соскочить."

"Приподнимаюсь, переходя в сидячее положение, забираю из сжатых пальчиков бордовый маркер и, поддавшись порыву, рисую жирным контуром очертания сердца под её правой ключицей.

— Ну вот. Считай, что признание, — усмехаюсь самому себе. Я и сердечки. Кто бы мог подумать.

— Какое?

— Какое, какое. Любовное. Ты знаешь, со словами у меня напряжёнка. Так проще, — Тома подвисает. Теперь она смотрит на меня. Не моргая и не шевелясь.

Только грудь тяжело вздымается.

Вербального ответа не дожидаюсь. Вместо него меня роняют обратно на подушку и пригвождают поцелуем. О, да. Несколько дней, а прогресс налицо. Первое время Тамара сдерживалась, не позволяя себе раскрепоститься. Ощущалось, как ей хочется перехватить инициативу, но, видимо, скромный опыт мешал расслабиться.

Поэтому все последние дни я учил её узнавать себя. Свои пороги и возможности.