Отец лучшей подруги

— Садись, Лея. Садись. Все равно речь как раз о тебе…

Затем, даже не закусив, мама торопливо разливает наливку по новой.

Платон смотрит куда угодно, только не на меня, когда я занимаю свободный стул напротив него.

Ничего не понимаю, он приехал, чтобы поговорить с моей мамой? Обо мне?!

И что же он ей такого сказал, что она теперь глушит спирт, как заправская алкоголичка?

Платон в это время крайне заинтересовано считает кубики моркови в своем винегрете, поэтому ничего лучше не придумав, просто пинаю его ногой под столом.

И тогда он все-таки поднимает свой взгляд.

От этого взгляда на нашей кухне будто сгорает весь кислород.

Он смотрит на меня так, как смотрел только в отеле, когда на мне из одежды оставался только лифчик. Сейчас, как и тогда, его глаза стали почти черными из-за расширившихся зрачков.

Я будто снова оказываюсь там, на коленях на жестком гостиничном паласе, пока Платон сдирает с себя презерватив, потом очерчивает большим пальцем мои губы и велит в последний раз открыть рот.

— Я все знаю, Лея, — произносит глухо мама. — Платон мне все рассказал.

Что? Как это «все рассказал»?

Вот прямо взял и все-все-все рассказал?!

— Лея, твоя мама знает, что ты была в клубе вместе со мной, — встревает Платон, гипнотизируя меня, как кобра обреченного кролика. — Я рассказал, что сначала мы съездили к врачу, но потом тебе кто-то позвонил, и ты от меня сбежала. Не сразу, но я все-таки тебя нашел.

— В таком состоянии? — повторяю за ним эхом.

— Ты много выпила, Лея. Я рассказал правду о том, что события в туалете развивались далеко не так романтично, как могло показаться со стороны какой-то твоей однокласснице. Я просто держал твои волосы, пока тебя выворачивало наизнанку.

Вот, значит, как все было? Сверлю его глазами.

И зачем же тебе, интересно, понадобилось приезжать среди ночи, если исповедоваться ты все равно не собирался?

— Ты нужна Юле, — отвечает на мои мысли Платон.

— Ой, какая я тебе Сара Львовна, Платон… Давай пей, раз начал.

На этот раз они чокаются.

Даже Платон после наливки кривится, а мою маму так и вовсе передергивает. Но своей цели она не изменяет — наполняет рюмки в третий раз.