Я разорву эту помолвку! (СИ)

Кто чистил оружие, а кто штопал подштанники, бездельников среди нас не было.

Дыхание вырывалось облачками пара, все надеялись на то, что снега не будет еще хотя бы пару недель иначе подвоз партии продовольствия для армии может затянуться.

Вино разжигало кровь, хотелось продолжить веселье.

— Командир, идите к нам!

Оглянулся.

У одного из костров расположились солдаты из моего батальона: некоторые лица были мне знакомы, некоторые нет.

Я опустился на служивший скамьей ствол старого дерева. Все-таки нам еще предстоит идти плечом к плечу на врага, совершать подвиги, мне нужно знать, на кого из своих людей я могу рассчитывать.

— А меня дома ждет жена и трое ребятишек. Вот такого росточка старшенький, — хвалился бородатый мечник, показывая рукой себе чуть выше пояса и басисто хохоча.

Люди рассказывали о том, по чему тосковали больше всего, о том, что ценишь, когда находишься в разлуке — о своих любимых, о доме и о времени, проведенном вместе с близкими в родных стенах.

Я слушал молча.

Говорили много, невпопад, иногда перебивая друг друга.

Пили солдаты брашку. Дешевый алкоголь, который можно было найти за звонкую монету в окрестных деревнях. Это не вино из закромов дворца. Я покачал головой, когда мне всучили переходящий по кругу пузырь.

— Неужели вас никто не ждет? — вопрос застал врасплох.

Его автором был мужик средних лет, вдвое старше меня, он смотрел необыкновенно умными глазами на то, как плясали языки пламени костра, отбрасывая на землю облизывающие пожухлую траву тени.

Я вдруг почувствовал, что стало зябко. Все же ночи здесь холоднее, нежели в пестрой и никогда не засыпающей столице.

— Нет, — повел плечом, отбрасывая холод. — Никто меня не ждет.

— Совсем? — мужик почесал лохматую бровь. — А меня вот ждет. Двадцать лет уже ждет. Я из одного похода в другой, из казармы — на учения, где только по долгу службы не оказывался, думал, бросит, уйдет к другому, но нет, куда там. Наготавливает в дорогу еды, причитает, но все равно отпускает.

Я взглянул на небо. Хмель незаметно выветрился и теперь на душе было как-то пусто. Словно в комнате без мебели слова этого простого солдата эхом отдавались у меня в душе. Чтобы не дать им растерзать мое сердце, я дал волю рассудку:"

"— А если тебя убьют — жена будет горевать. Или с ней что случится, пока ты в отъезде — будешь до конца дней своих себя корить. Что хорошего?

Мужик покачал головой, отказываясь принимать мою логику.