Глазастая, ушастая беда

Только мыши по ночам к судну бегают, никак их не научим туалетом пользоваться.

Ольга Сергеевна засмеялась.

– Веселый больной быстрее встает на ноги, – сказал завотделением и удалился.

– Очень опытный врач, – вздохнула Булкина, – но всегда шутит по-дурацки. И что самое странное: он меня веселит. Мыши к судну бегают! Надо же такую глупость придумать. Садитесь, Иван Павлович.

Я опустился на табуретку.

– Что случилось?

Глава 28

Ольга Михайловна схватилась за ручку, которая висела над ее головой, и села, опершись спиной о подушку.

– Иван Павлович, он жив!

– Кто? – уточнил я.

– Алик, сын Ларисы. Письма мне не шантажист писал, – выдохнула Булкина. – Я почему гипертонический криз заработала? Он в моей машине сидел. Я открыла дверь, а там Алик спрашивает: «Как дела?» У меня все поплыло, я погрузилась во тьму. Очнулась в «Скорой».

Я решил разобраться в случившемся.

– Вы собрались куда-то ехать?

– Домой, – кивнула Булкина, – поздний вечер настал, я закончила прием клиентов, устала. В тот день записалось три человека, а я каждому много энергии отдаю.

Булкина махнула рукой.

– Другому кому я точно бы отказала. У меня с утра голова кружилась, ноги были слабыми. Но той женщине я помочь хотела, она очень переживала и не первый раз ко мне обратилась.

– Так, – сказал я, – пока понятно.

– После последнего сеанса я пошла к машине, – продолжала Ольга, – хотела побыстрей до дома добраться, душ принять, смыть чужой негатив.

Больная прикрыла ладонью глаза.

– А на переднем сиденье рядом с водительским местом сидит младенец, он говорит…

Я тронул клиентку за плечо, она опустила руку.

– Ольга Михайловна, в вашем автомобиле сидел новорожденный?

– Нет, ему, наверное, месяцев восемь-девять было, – прошептала Булкина.

– Уж извините мою неосведомленность, я собственными детьми не обзавелся, не знаю, как развивается ребенок, – продолжал я.

– Да, кое-кто даже ходит, – ответила Булкина.

– А когда речь появляется? – задал я самый актуальный вопрос.

– По-разному бывает, – протянула Ольга, – у девочек раньше, у мальчиков позже. Изъясняться начинают… ну… года в два примерно, родители понимают, чего чадо хочет, а посторонние не очень.

Я обрадовался.

– Значит, тот, кто находился в машине, не мог разговаривать.

– Но он говорил, – стояла на своем Ольга.