Глазастая, ушастая беда

– Да никогда! Я что, по-твоему, старуха? – возмутилась Николетта. – Мой сын еще ребенок.

– Извини, извини, – зачастила Дюка, – Люка, как водится, все перепутала.

– Опера написана в капле, – снова произнесла загадочную фразу бабуля.

Меня опять осенило:

– А капелла! Пение без инструментального сопровождения.

– Ну да, – согласилась Жанна Николаевна, – ее автор – мой сын Петенька.

– Тот, у которого магазин на рынке? – не удержалась от ехидства Николетта.

– Да, да, – обрадовалась бабка, – у него тьма рынков, супермаркетов, банков, автосалонов, еще какой-то интернет у сыночка.

Мои соседки замолчали, а я увидел, что теперь на сцене поют «в каплю» три голые тетки. За спиной послышалось шуршание.

– Петр Достоевский-Чайковский, так в программке написано, это ваш сын? – осведомилась Дюка.

– Достоевский-Чайковский, – повторила Николетта, – впервые о нем слышу. Ирэн?

– Дорогая, я тоже в недоумении, – призналась Котина, – среди наших такого нет.

– На сцене одни голые тетки, – прошептала Дюка. – Кто из них Петя?

– Это мистика с фикцией, – пояснила Жанна Николаевна.

Ирэн, Николетта и Дюка повернулись ко мне. А я уже понял, что имеет в виду милая бабуля.

– Мистификация!

– Вот, сейчас! – обрадовалась Жанна Николаевна.

Голые бабы на сцене подняли руки, одновременно сделали неуловимое движение. Их обнаженные тела распались и рухнули на сцену.

– Это костюмы! – рассмеялась Ирэн. – Имитация голого тела! Сейчас перед нами три мужика в плавках и масках. Правый и левый страшилища. В центре просто персик. И откуда мне ноги сего фрукта знакомы? Хм.

– Настоящая фамилия Петеньки – Чулакин, – сообщила бабуля, – Достоевский-Чайковский – это псевдоним для оперы.

– Чулакин, – хором ахнули дамы.

– Он сказочно богат, – протянула Николетта, – но чурается высшего общества.

– Петруччио, – захихикала Ирэн, – вот почему мне его ноги знакомы. Мда! Чего только в жизни не бывает.

– У тебя с ним что-то было? – поинтересовалась Дюка.

– У нас было все, – заявила Ирэн, – О, эта квартира на Большой Академической улице! Убогая однушка. Мы там диван сломали. А я на пыльном зеркале написала пальцем: «Ирэн».