Эта больная любовь

Мои ноги дрожат, а желудок неприятно скручивает от слов, исходящих из его измученной души. Он раскрывает версию своей собственной истории, каким-то образом эффективно согласовывая ее с моей, потому что, как он предполагает, мы одно целое.

— И в чём заключена эта истина, Эроу? — осторожно спрашиваю я.

Он вздыхает, мощные мышцы его груди натягивают толстовку, а челюсть напрягается под краской. Схватив полотенце со стойки, куда он положил его передо мной, я поворачиваюсь к нему лицом. Его карие глаза прожигают мои насквозь, пока он продолжает склоняться надо мной.

Он неохотно позволяет мне прикоснуться к себе. Наслаждаясь своим дискомфортом, он поднимает подбородок.

Изучаю его осторожными глазами, медленно стирая краску, его пристальный взгляд ни на секунду не отрывается от моего. Затем напряжение нарастает, энергия комнаты вокруг нас заряжается, когда он позволяет мне вымыть его, смывая остатки с брови, где виден этот большой шрам. Я продолжаю проводить полотенцем по его губам, вглядываясь в них, когда его теплое дыхание покидает приоткрытые губы, напряжение возрастает с каждым движением моей руки.

Воздух словно забрали у меня. Как будто невидимый сорняк пробирается в мое тело, обвивается вокруг легких, сжимает их, лишая меня кислорода. Как такое может быть?

— Ты… — я качаю головой, мое лицо искажается от искреннего замешательства.

Теперь я вижу это. Сходство поразительное.

— Но, у-у него есть только один…то есть у тебя есть… — я снова качаю головой, прищуривая глаза, прежде чем моргнуть и снова посмотреть ему в лицо.

Во рту у меня пересохло, как в пустыне, пока я пытаюсь смириться с тем, что стоящий передо мной мужчина — практически вылитая копия самого богатого, самого могущественного человека.

Кэллума Вествуда.

Отца Сэйнта.

Мужчины, который не мог смириться с мыслью, что церемония его сына будет проходить одновременно с церемонией женщины.