Эгоист

Полная противоположность тому, что люди видят на экранах, в пабликах, в соцсетях. Даже на треке.

– Прости, Майк.

Энцо опускает взгляд.

– Я заплатил четыреста евро, чтобы она со мной трахнулась. Ей нужны были деньги, а мне секс.

Сверху вниз через меня пустили ток. Раз за разом я будто умираю, при этом слова моего брата гудят в моих ушах как двигатель: не переставая и очень громко.

Смеюсь отчаянно.

– Врешь, да? Энцо, это ни черта не смешно. За это можно… И в челюсть дать.

Пусть я и не умею. Но накрутить его кишки на колесо – запросто.

– Деньги она положила в кармашек на замочке. Потайной такой. В сумочке ее. Там ты найдешь ровно четыре сотни. Три по сто и одну по пятьдесят. У нее на груди родинка. Вот здесь.

И показывает то место, где у Тани родинка. Ее может разглядеть только тот, кто видел жемчужинку… Голой.

– Платье я порвал. Пришлось дать ей одежду, чтобы Таня добралась до дома.

Дышать стараюсь, когда грудь сдавливает невидимыми ремнями. Потолок падает, стены сдвигаются. Никогда не страдал клаустрофобией, а каждая клеточка в теле бьется в дьявольской панике.

– И да… Минет она делать не умеет. Не научил, братишка?

Нет, драться я все же умею.

Набрасываюсь на младшего Марино и с пугающей жестокостью бью под дых, затем в челюсть. Винченцо скрючивается, из уголка его губ стекает кровь. На новый уровень меня закручивает, и я делаю еще удар.

– Сука! – ору.

– Не веришь, иди и посмотри ей в глаза.

И я иду. Вижу, как Таня избегает прямого взгляда, как смущается, робеет.

Потом был секс. Самый грубый и животный. Я чувствовал себя отвратительно. Слишком глубокую рану оставила жемчужинка на сердце.

– Все… Поиграли и хватит.

Достаю деньги как в тумане и отсчитываю сотни.

– Сто, двести, триста… Тысячи евро хватит? Ладно, за последний минет еще соточку накину. Хотя он был не ахти, жемчужинка.

Блевать тянет от самого себя.

А Таня берет и считает кинутые деньги. Нет, она растеряна, напугана, но, черт, у меня на глазах она пересчитывает евро.

Это конец. В ее сумочке я ведь и правда нашел четыре сотни. Как и сказал Энцо: три по сто и две по пятьдесят.

– Проваливай, Марино, – глухо говорит.

Ей больно. И мне тоже. Здесь, в этой коморке, так пахнет предательством, что я не могу найти мало-мальски логического оправдания всему.

Винченцо оказался прав, хоть и прощения у него просить не собираюсь.

Подмигиваю, играть стараюсь.