Его нельзя любить. Сводные

— У тебя выпить есть? — спрашиваю, промачивая вату спиртом из стеклянной колбы. — Нормальное что-нибудь.

— Водку будешь?

— Давай. Я Ян, кстати.

— Егор, — мужик пожимает мне руку. — Вы чего в полях забыли? Как ты умудрился ее одну ночью прокараулить? У нас места не особо людные, но опасностей и без этого хватает.

— Перевяжи, — шиплю на Нику, и она хватается за бинты.

— Твой монстр привит? — кошусь на Егора.

— Привит. Привит. Держи, — протягивает мне стопку и следом наливает себе.

Пью залпом. Морщусь от горечи и возвращаю стопку на стол.

— Ты еще блестками укрась.

— Хватит на меня орать, — подает голос и давит пальцами прямо в место укуса.

— Ай. Дура, что ли?

— Сам дурак! Спасибо, что отогнали собаку и помогли, — обращается уже к Егору.

Чернявый мужик кивает. На вид ему лет сорок, может чуть больше.

— Вы туристы?

— Ну почти.

— Можете на ночь остаться.

— Спасибо, — Малинина ему улыбается и помогает убрать аптечку.

— Только комната у нас свободная одна.

— Он поспит на диване, вот тут, — снова Ника.

— Сама поспишь на диване. Комната где?

Егор какого-то хрена лыбится и показывает рукой на дверь.

— Ага. Спасибо, — киваю и поднимаюсь с места.

Глупость идет следом, правда, сначала рассыпается в благодарностях перед хозяином дома.

Распахиваю дверь, быстро осматриваясь в полутьме. Здесь одна кровать, две тумбочки и куча книг на полках. Супер, спать в пыли от этой макулатуры.

Заваливаюсь поперек кровати, наблюдая за Малининой. Она подходит к окну, смотрит куда-то вдаль и громко вздыхает.

— Ты заметила, что даже по нужде без проблем сходить не можешь?

— Отстать от меня.

Она стягивает кофту и ложится на самый край. Моя башка теперь почти упирается в ее спину. Отодвигаюсь, растягиваясь в длину кровати, и завожу руки за голову.

Глупость долго вертится, а потом забирается под покрывало.

— Я из-за тебя, между прочим, теперь почти инвалид.

— Мало тебе.

Она так резко поворачивается, что мне на мгновение кажется, что сейчас опять зарядит по морде.

— Ты, скорее, станешь инвалидом за свой длинный язык.

— Ты не первая, кто мне это говорит.

— И не последняя, уж поверь.

— А говорила, что у меня с эмпатией проблемы. Я почти при смерти, а ты на меня еще и орешь, — говорю с наигранным возмущением.

Малинина молчит. Лежит на спине. Либо в потолок пялится, либо уснула там, что ли?

Ну и хрен с ней. Закрываю глаза, чувствуя, как боль медленно отпускает.