Его нельзя любить. Сводные

— У тебя шило в одном месте, что ли?

— У них коньяк есть? — выглядывает в проход, подлавливая взглядом стюарда.

— Без понятия, — пожимаю плечами и натягиваю на глаза маску для сна.

Билеты и бабушкин ремонт, я решила оплачивать из своего кармана. Это не загоны на тему феминизма. Это проверка, насколько долго он сможет со мной соглашаться, и как скоро он психанёт и решит все сделать по-своему.

Моя главная проблема — это доверие. Раньше его было слишком много, теперь же, наоборот, слишком мало.

Честно говоря, я до сих пор в ужасе от его предложения.

Я испытала такой насыщенный спектр эмоций, что до сих пор дурно.

Пять лет мы были чужими, а теперь за неделю решили наверстать все, что упустили. Не комедия ли?

Забавно, что несмотря на эти пять лет, я не воспринимаю Яна чужим. А ведь месяц назад, была уверена, что между нами не осталось ничего общего.

Я научилась без него жить. Остыла, так мне казалось.

Только вот на деле, все оказалось более прозаично.

Я боюсь повторения прошлого. Себя боюсь. Его.

— Ты спишь? — Ян сжимает мое колено.

Приходится стащить маску и состряпать недовольное лицо. К прикосновениям, еще и откровенным, на людях я еще не готова. Да никогда готова не была.

— Пытаюсь.

— Коньяк у них говно, — вздыхает и рассматривает меня, как какую-то диковинку.

Он все эти дни на меня так смотрит. С нежностью.

Улыбаюсь и невольно закатываю глаза.

— Что?

— Ты слишком громко думаешь, — кладу голову ему на плечо и переплетаю наши пальцы.

Неужели все это реально? Мы вместе. Десять тысяч метров над землей, а он рядом. Держит меня за руку. Волшебство какое-то.

— До туалета не хочешь прогуляться, — шепчет мне на ухо, за что получает шлепок по груди.

— Абьюзерша.

— Спи. Тебе еще обои клеить, — зеваю, прикрывая глаза.

— Как вы вообще помирились?

— Обстоятельства. Бабушка попала в больницу. Я приехала, потому что испугалась.

— Чего?

— Того, что она умрет, и я больше никогда ее не увижу. Не смогу поговорить. Не смогу спросить, почему она так со мной поступила?

— Спросила?

— Да, мы долго говорили. Она плакала. Я тоже. Мне ее даже стало жаль. Ее так воспитывали.