Дурман

Наклонился к ней, лично отстегнув ее ремень безопасности (свой он, кстати, не пристегивал, что она очень не любила), навис над ней. Таня почему-то подалась назад, вжавшись в то самое, слишком комфортное сидение.

— Не торопись, Зажигалочка, не схлопывайся. Я за свои слова отвечаю, и комфорт тебе гарантировал.

Их лица снова были слишком близко. И те самые карие крапинки в серо-зеленых глазах вновь вызвали ее слишком пристальный интерес. Таня не могла свой взгляд отвести. Все всматривалась. И губы его, вновь растянутые усмешкой, слишком манили, уже раз испробованным жаром.

— Елки-палки, Таня, не искушай меня! — вдруг потребовал Виталий с хриплым смешком.

И тут же отмел свою горячую просьбу в сторону, пробормотал “а пошло оно все!”. Резко наклонился так, что у Тани не осталось шансов увернуться (даже если бы и появилось вдруг желание). Только, ха-ха, функция ее здравомыслия ушла куда-то в загул. Из-за этих карих крапинок, что ли? И Таня позволила ему, подалась вперед, отвечая на горячий напор чуть суховатых губ.

Сильнее прижалась щекой к пальцам. Грубоватым, пахнущим табаком. Много курит. Она даже ощутила привкус, похожий на дым, который раньше от Виталия чувствовала. Какой-то терпкий и сладковато-древесный, что ли. Но не противный, как воняли сигареты брата, от которых ее только тошнило. И все, мысли уплыли. А вот все чувства тела обострились слишком сильно и резко. И воздух уже не холодил. Лицо горело. И вся кожа словно “сенсорная” стала. Жаждала его касаний. В голову что-то пьяное и бесшабашное ударило, не иначе, от Виталия заразилась!"

"Таня оттолкнула ремень безопасности окончательно и выпрямилась.

Ближе к нему. Подлокотники и вся эта его “панель управления” в машине — мешала. Причем, им обоим, судя по недовольному рыку Виталия, когда он все же оторвался от ее губ.

— Не, тут комфорта, точно мало, Зажигалочка, — хрипло заметил он. — Разве что сзади… Но я ж, типа, вежливый сегодня, на ужин тебя позвал. Наобещал “золотые горы”.

Виталий заломил бровь, криво усмехаясь при этом.

И снова та двойственность: это все звучало бы обидно и пошло, не смотри он с такой смешливостью и искренним весельем.

Все же щедро приправленным страстью. Голодной и жадной. Даже немного не по себе стало — не помнила, чтобы на нее с таким “голодом” кто-то смотрел.

Таня сама откашлялась. Ее голос тоже сел. И рассмеялась: и от его дурашливости, и чтоб стряхнуть немного этот накал.

— Пошли, поедим, — согласилась она, уже как-то позабыв о своих сомнениях касательно наряда.