Он тебя не любит(?)

А за друзей извини, я их никуда не дену.

Эва понимала, что надо срочно что-то делать, сказать, иначе она сорвется, пошлет всю свою выдержку к чертовой бабушке, бросится Макару на шею, и снова все пойдет по тому же кругу. Потому что не любит, она чувствовала, что он просто цепляется за нее неизвестно зачем, а любить не любит. Но тогда не имело смысла ни обсуждать ничего, ни спасать, ни налаживать. Она облизнула пересохшие губы, прикрыла глаза и сказала почти шепотом.

— Нет, Макар, я хочу уйти. Я… Я больше не хочу тебя.

Он стянул на затылке волосы так, что она чуть не закричала. Эва почти лежала на подоконнике, Макар наклонился к самому лицу и вперил в ее распахнутые глаза невидящий взгляд. Она глотала горячие слезы и не позволяла себе даже выдохнуть, чтобы он не догадался, ничего не прочел по ее лицу.

Эва не знала, откуда в ней это, вот у мамы все всегда отражалось на лице, а Эва если упрется, хоть кол на голове теши. Она просто делала выводы."

"Еще в садике после того, как кучка до жути неприятных девиц высмеяли Эвину любимую игрушку — затасканную и затисканную собаку— Эва поначалу молча и невозмутимо слушала, прижимая собаку к себе.

— Это отцовские гены в тебе, доченька, он тоже такой был.

И теперь Эва просила все отцовские гены прийти ей на помощь, потому что сил сопротивляться Макару у нее уже не было.

— Хорошо, тогда нам конечно лучше расстаться, — а потом снова качнулся обратно. — Но я все же предлагаю пока просто взять паузу. Я сниму тебе квартиру и буду помогать, ты продолжишь лечение в клинике, я улажу все в работе, а потом мы попробуем снова, если ты захочешь. Ты согласна?

— Да, — главное было со всем соглашаться, хотя стоило только представить это пребывание под надзором Макара в чужой квартире, сразу бросало в дрожь, — конечно, Мак, нам просто надо отдохнуть.

— Только почему тогда, если он такой правильный… — он снова прижался к ней лбом, и у нее в груди снова запекло, — почему тогда так больно, Эва?

Ей тоже было больно, очень больно, она думала, что когда умерла мама, большей боли испытать невозможно. Теперь она знала, что можно, потому что хоронить живых оказалось намного больнее.