Дочь атамана

Гранин устало потер виски — сказывались и бессонная ночь, и слишком много сильных переживаний, и общая тревожность, давно терзавшая его.

Казалось, что исповедь принесет облегчение, — но она принесла только еще больше загадок.

— Я бы никогда… — произнес он мучительно, стыдно, запоздало разобравшись в недомолвках Василия Никифоровича, — не осмелился… не помыслил даже! Между мной и Александрой Александровной пропасть. И ложь, и сорок лет, и моя семья, и все прочее…

— Ну так отдай лишнее черту, — невозмутимо ответствовал старый атаман.

В груди будто надломилось, и в глазах потемнело.

Отказаться от памяти о сыновьях? О жене? О матери? О травах и нужных словах?

Что же тогда останется?"

"Вспыхнули воспоминания о мокрых от слез губах под ладонью, кончиках пальцев на щеках, вспыхнули — и погасли.

Гранин умер бы за Сашу Александровну, но не мог похоронить всего себя — живьем.

— Вы не о том говорите, — выдохнул он упрямо.

— Экий ты совестливый, брат, — протянул Василий Никифорович с неким удивлением. — Я свою Варвару Афанасьевну из княжеского терема умыкнул и в степи приволок, и никаких угрызений. Любовь себялюбива и отчаянна, а у тебя просто кишка тонка. Это и к лучшему — моя Саша заслуживает человека, который будет добиваться ее бесстрашно и упорно.

И до самого обеда Василий Никифорович разбирался с гроссбухами, оставленными вороватым приказчиком, а после отправился в деревню «к своим солдатушкам».

— Ну теперь только к утру принесут, — заметила Марфа Марьяновна, внимательно следившая за тем, как Семенович чистит снег на подъездной аллее.

— И чего вы тут мерзнете? — спросил Гранин, который с большим облегчением проводил Василия Никифоровича до околицы и вернулся обратно.

Марфа Марьяновна поплотнее запахнулась в знакомый овечий тулуп — именно в нем была Саша Александровна ночью, когда Гранин нес ее, беспамятную, во флигель.

— Егоза-то наша совсем взбеленилась, — доверительно известила кормилица, — а тебя, барин, она с раннего утра звала, да ты с Василием Никифоровичем заперся. Ступай, ступай, голубчик, — и она размашисто его перекрестила.