Честь имею

уже почти совсем стемнело, когда волокушу вместе со мной занесли в какую-то пещеру, слабо освещенную горящим костром, и просто бросили на землю. Дикая боль пронзила все мое тело, я и так не мог глубоко вздохнуть – видно, были сломаны ребра, – а от таких бросков как бы они не сдвинулись и чего-нибудь мне не повредили внутри… В пещере раздались крики и клекот, похожий на смех, мне отсюда не было видно, что там происходит, и поэтому я просто лежал и ждал продолжения.

Наконец там немного притихло, и волокушу приподняли и поставили, прислонив к стене пещеры.

Но вот раздался гортанный выкрик, и все расступились, пропустив ко мне старика. Он был одет в такие же шкуры, как и все, но на одежде его были привязаны какие-то косточки, ленточки, в руках держал посох с черепом в навершии.

– Ыргын… халеб уты ата.

И все вокруг запрыгали и заорали:

– Уты ата, уты ата!

Некоторые добавляли:

– Сабин ыргын.

Наконец все угомонились и стали укладываться спать, я так и остался привязанным к волокуше, никто больше не обращал на меня внимание.

Шевелиться было больно, хоть веревки и не врезались в тело, но болело все из-за падения и множественных ушибов.

Утром костер развели посильней, несколько мужчин принесли воду в кожаных ведрах, которую вылили в большой чан, и водрузили его на огонь. Затем откуда-то с улицы притащили замороженную ногу, по всей вероятности лося, и, обстрогав с нее мясо, бросили ее в котел, затем высыпали туда же немного какого-то зерна и корешков и уселись вокруг костра, переговариваясь.

– Эй, аборигены, – прохрипел я на общеимперском, – мне надо в туалет. Или мне можно тут все позаделать?

Наверное, кто-то понял, что я сказал… потому что они громко о чем-то заспорили, размахивая руками. Дискуссию прервал появившийся откуда-то из ниши старик с посохом. Он что-то прокаркал, и пять человек поднялись и, взяв кто копье, кто дубину, направились ко мне.