Чернокнижники

Доводилось, может, слышать в немецких заграницах? А ведь доводилось, глазки ерзнули…

Савельеву было не то чтобы жутко — неуютно. Поскольку об этой исторической персоне читать доводилось. Ну как же, Кушаков, всемогущий глава Тайной канцелярии еще во времена Анны Иоанновны с Бироном, сохранивший свою должность до самой смерти и при матушке Елизавете. Живодер…

Но почему? Объяснение можно подыскать одно-единственное: Аболин его этому милому старичку продал с потрохами. Других попросту нет…

— Пошарьте, — не повышая голоса, распорядился Кушаков.

Все трое накинулись на Савельева и с величайшей сноровкой и немалым проворством принялись за него так рьяно, что буквально через пару секунд он, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед столом в одних подштанниках. Кушаков, морща лоб, разглядывал его скудные пожитки. Савельев порадовался, что не прихватил с собой ни единого предмета, которому здесь никак не полагалось быть. Кошелек сделан на здешний манер, деньги в нем — нынешние. Трубка из корня вереска, правда, сделана в его родном столетии, но это ж не улика, на свете столько фасонов трубок… Кисет, кресало… Все.

Вставши из-за стола, Кушаков приблизился к нему, медленно обошел кругом — молодчики торопливо шарахнулись, освобождая ему дорогу — обозревая, полное впечатление, словно некий музейный экспонат. Бесцеремонно потыкал в живот большим пальцем, распорядился:

— Ручки покажи.

Тщательно осмотрев ладони Савельева, повертывая их так и этак, спросил:

— Почему без креста ходишь, как нехристь какой?

— Я лютеранин, — сказал Савельев.

 — У нас нательных крестов не полагается.

— А, ну как же… И точно, не полагается… — он зашел Савельеву за спину, остановился там, постоял, сказал досадливо: — Нет, не разберешь… Спинку ему потрите.

Савельева моментально подхватили и поволокли к невысокой двери в глубине комнаты. За ней обнаружилось примерно такое же помещение — где, слава богу, поручик не углядел никаких пыточных орудий. Только огромная корявая лавка стояла посреди комнаты, а рядом с ней — высокая бадья.

Он и охнуть не успел, как его завалили животом на эту лавку — оказавшуюся неотесанной — прижали щиколотки и кисти рук так, что и пошевелиться нельзя. Послышался плеск, на спину ему плюхнулось что-то мокрое, холодное, Савельев дернулся, ожидая чего-то крайне скверного — но очень быстро понял, что один из молодчиков всего-навсего, словно старательный банщик, натирает ему спину мокрой тряпкой, и не более того.