Буря (СИ)

Особенно мой брат!

Сахана не могла понять, почему женщина так себя ведет.

Стук в дверь прервал их. Голова слуги просунулась в дом.

— Госпожа Айрина, вам пришло письмо.

Айрина забрала конверт из его рук, пробежав его глазами она взяла свою шубку и, извиняясь, сказала Сахане:

— Брат пишет, что хозяин прииска, ну этот Рудольф, ты помнишь, сегодня вечером приедет к нам на ужин. Я должна все подготовить. Умоляю тебя, скажи Марку, что осмотрела меня. Я в долгу не останусь – если тебе что-то нужно, я обязательно это сделаю.

В рамках разумного.

— Алкиду тоже так сказать? – поинтересовалась Сахана.

— Не вздумай, – фыркнула Айрина. – Он поймет, что ты лжешь. И мы обе об этом пожалеем.

Айрина вдруг подошла к Сахане и порывистым движением обняла ее. Объятие было странным, женщины будто две выточенные из дерева фигурки соприкоснулись так, как им позволили их статичные тела, совершенно не подходящие формой для объятий.

— Я никогда не относилась к тебе как к рабыне. И ни за что не стану. Не смотри на мое поведение сейчас, мне никак этого не объяснить.

Мы могли бы быть подругами…

Айрина оборвала себя на полуслове, оставив висящее в воздухе «если» и буквально выбежала вон из дома, покинув Сахану в тревожном замешательстве.

Но долго размышлять ей не пришлось, потому что дверь без стука распахнулась, впуская в дом исцеления женщину невероятной внешности.

Мать Шафараз в отличие от Рифы, не стала утруждать себя маскировкой. Она выглядела так же, как и всегда – шуба из белой лисы до колен, прошитая разноцветными кусочками кожи, высокие сапоги с загнутыми носами, чтобы удобнее было идти по снегу, под шубой виднелось длинное до пола, толстое платье, будто сшитое из различных лоскутов валяной шерсти, в руках она держала стеганый рюкзак в вашнирских узорах.

Но больше всего Сахану привлекло ее лицо – волевое, смелое, чуть хитрое. Мать Шафараз была в том возрасте, когда появляются глубокие морщины, но в ее случае они смотрелись как штрихи, нанесенные умелой рукой художника, лишь украшая женщину, делая ее глаза ярче и больше, акцентируя внимание на четком овале лица, внушая уважение к опыту прожитых лет, оставивших эти следы.

— Рифа негодный вождь, – начала она, не здороваясь. – Но я знаю его с колыбели, я приняла его и слышала его первый крик. И его мать я знаю с ее первого крика. Они все мне дети, так что его бестолковая жизнь дорога мне. Вот я пришла посмотреть на тебя.

Сахана кивнула ей, ожидая продолжения.