Бухгалтер Его Величества

Нам удается пробраться поближе к воротам, но о том, чтобы открыть их сейчас, не может быть и речи. Это понимаю даже я.

– Не смейте привлекать в нам внимание, ваша светлость! – шипит Алан, когда рука графа взмывает вверх.

Но на нас уже смотрят – враждебно, с ненавистью.

– Позвольте нам пройти во дворец, господа! – месье Амбуаз посылает заискивающую улыбку высокому мужчине в темном камзоле.

Именно его мы определили как предводителя – по крайней мере, той части толпы, что сбилась в кучу у боковых ворот. Он стоит на бордюре фонтана и сохраняет поразительное спокойствие.

Народ, почуяв в нас врагов, громко улюлюкает.

– Какая похвальная преданность, господин министр, – мужчина в камзоле расплывается в ответной улыбке, которая в свете мечущегося на ветру пламени факелов кажется гримасой шута. – Вы желаете разделить участь его величества?

Кажется, мы не ошиблись, и он – один из тех, кто оказался тут отнюдь не случайно. По крайней мере, он знает, кто такой граф Помпиду.

Взгляд мужчины перемещается с месье Амбуаза на меня, и улыбка становится еще шире и еще страшней.

– О, ваша светлость тоже здесь! Приятно удивлен. Я полагал, что королевские фаворитки не способны на подлинную любовь и ценят только деньги и титулы. Вы, сударыня, возвращаете мне веру в людей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Позвольте нам поговорить с его величеством, – снова подает голос граф. – Мы передадим ему ваши требования и попробуем уговорить его с вами согласиться.

Речь месье Амбуаза заставляет Сюзанну расплакаться. Я и сама чувствую подступающий к горлу комок. И на лицах многих стоящих рядом людей я вижу по крайней мере сомнения.

Но видит их и мужчина в камзоле.

– Чушь! – выкрикивает он. – Никто из членов королевской семьи не заболел нынче оспой. Разве это не доказательства того, что болезнь была напущена на город ими самими?

Гул в народе усиливается. Этот вожак знает, на что надавить.

Я задыхаюсь от возмущения:

– Но зачем бы им делать это?

Мужчина хмыкает:

– А это нужно спрашивать у них. Возможно, таково было пожелание Парижа, которому наш славный король продал нас со всеми потрохами.

И снова возмущенный рёв толпы.