Будь моей

И девушка несказанно удивилась, когда чуть позже граф возник в дверях ее комнаты, словно последняя ее грубость ничуть не оскорбила его и не помешала явиться с визитом.

Разумеется, Александра не ожидала его внезапного появления и, готовясь ко сну, уже надела одну из своих простых белых рубашек. Даша расчесала ей волосы и, продолжая что-то настойчиво бормотать о заказанной для Александры ванне, от которой та отказалась, чистила одежду госпожи, недовольная тем, что Александра приказала не трогать жирные пятна, украсившие после ужина ее платье.

Даша даже не расслышала стука в дверь, да хозяйка и не рассчитывала, что служанка ее откроет.

Накинув синий бархатный халат, она сама пошла открывать. По природе скромная, она обрадовалась, что надела его, когда увидела, кто стоит в дверях. В инстинктивной попытке защититься от грубой мужской силы, которой веяло от ее нареченного, Александра плотнее запахнула халат у горла, удерживая ворот обеими руками.

Василий не произносил ни слова, но глаза его медленно прогуливались по ее фигуре, и теперь они казались светлее, чем раньше. Наконец его взгляд остановился на ее волосах, блестящими волнами ниспадавших на плечи. Эти несколько минут молчания вывели Алин из равновесия, и она почувствовала себя весьма неуверенно, когда наконец он отвел от нее взгляд и оглядел комнату. Увидев Дашу, граф обратился к ней:

— Ваша госпожа и я нуждаемся в нескольких минутах уединения.

В ответ на его повелительный тон Даша быстро кивнула и тут же шмыгнула к дверям. От этой наглой выходки и бегства подруги Александра вся ощетинилась. После мрачных предсказаний братьев Разиных ей вовсе не хотелось оставаться с ним один на один.

Поэтому ее голос прозвучал, пожалуй, излишне резко:"

"— Даша, останься, тебе незачем уходить. Ни Даша, ни граф не обратили на ее слова ни малейшего внимания. Василий вошел в комнату, придержал дверь, пока Даша выходила, и плотно закрыл ее.

Александра подумала, не крикнуть ли Даше, пока та может ее услышать, чтобы она не уходила далеко, но это слишком смахивало на трусость. Кроме того, как ни велико было ее беспокойство, а раздражение от наглости графа было все-таки сильнее и явственно слышалось в ее голосе, когда она заговорила:

— Неужели ваше дело не может подождать до завтра, Петровский.

Его взгляд снова скользнул по ней.