Бракованная

На его зычный бас в комнату врываются два других охранника. И вот Габарашвили в меньшинстве.

— Что, уже не такой смелый? — рычу сквозь зубы.

Улдана разоружают в считанные секунды.

Сразу после этого начинаю раздавать команды:

— Семён, держи Габарашвили на мушке. Николай, — поворачиваюсь ко второму телохранителю, — иди в номер, забери сумки с вещами и в машину. Павел, контролируй ситуацию.

Быстро наклоняюсь к Эве, подхватываю на руки. Слышу ее слабый вздох, замечаю трепет ресниц. Снегирёк приходит в себя, и от сердца немного отлегает.

— Неприятно было иметь с вами дело… Паспорт девчонки! Быстро!

— Зачем тебе ее паспорт? — скрежещет зубами он.

— Замуж брать буду! — хмыкаю зло. — Там без паспорта никак…

Тот нехотя открывает сейф, достает документ."

"— Она еще ребенок! Это похищение! — шипит он, передавая паспорт Семену.

— Ей уже восемнадцать, по закону ты ей больше не опекун, так что имею право. Думаю, девчонка скорее останется со мной, чем с вами…

— Тебе не уйти! Патрули обложат все дороги… ты не выберешься! — плюется ядом полковник Габарашвили.

— Это мы еще посмотрим! — чеканю строго. — Семён, свяжи их и запри. Уходим!

Выхожу в коридор с Эвой на руках.

Тогда же:

Эва

Никак не могу понять, как я оказалась на руках у… НЕГО!

И тут вспоминаю разочарованное лицо приемного отца, злой блеск в глазах дяди и летящую в мою сторону руку. Потом темнота. И вот я на руках у Царя — так я мысленно окрестила этого высокомерного типа, Величаева.

Словно сквозь вату слышу, как Лев переговаривается со своими подчиненными о ватрушке. Так и не понимаю, причем тут какая-то загадочная ватрушка. Потом меня сажают в машину на заднее сиденье. Очень скоро Величаев устраивается рядом, снова хватает меня, перемещает к себе на колени, вглядывается в мое лицо.

Я чувствую себя тряпичной куклой без сил. Голова гудит, словно колокол, в ушах шумит. В первые секунды мне даже не верится в то, что случилось в кабинете папы Авзурага.

Да, меня наказывали раньше, даже один раз досталось ремнем по мягкому месту, когда я вступилась за Риту. Но чтобы вот так... по лицу... наотмашь… нет, такого со мной еще не случалось… здесь, в «Отличной».

До того как попасть в детдом, а потом к Габарашвили, я жила с матерью и отчимом. От меня отказались только в двенадцать лет, и первые годы своей жизни я считала пощечины чем-то вполне обыденным.