Бракованная

Секунда, и пистолет Ванштейна выплевывает пулю, а та прошивает край моих джинсов, чудом не задевая ногу.

Я вздрагиваю, от увиденного даже голова прекращает болеть.

— Ты можешь быть мишенью и с простреленным коленом! Выбирай, Лев! — посмеивается Генрих. — Хотя я бы предпочел пока не дырявить твою шкуру, еще ненароком окочуришься от потери крови или отъедешь от болевого шока, а у меня на тебя большие планы…

Ведь прострелит колено. Этот точно не пожалеет.

Когда он подходит в следующий раз, я позволяю ему поставить банку.

Те, кто рассказывает, что не боятся направленного на них оружия — жалкие лгуны. Это страшно… Это по-животному дико. Видно, что жирдяй умеет обращаться с пистолетом и, скорее всего, попадет в гребаную банку, но ведь может и промахнуться. И прощай, белый свет, здравствуй, деревянный ящик.

Всматриваюсь в лицо Ванштейна, когда тот отходит на десять метров. Некогда доброе и улыбчивое, в эту минуту оно похоже на звериную морду, даже оскал соответствующий.

Выстрел. Громкий, резкий.

Секундное облегчение, когда с головы слетает банка, а я остаюсь цел. Но очень скоро на моей макушке появляется новая мишень, а Ванштейн отходит дальше, поигрывая пистолетом.

Невольно вспоминаю, как когда-то я пытал таким образом Павла. Понятия не имею, как об этом узнал Генрих, догадываюсь, что информация просочилась от одного из уволенных охранников.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Понимаю, насколько Павлу в тот момент было паршиво, хотя он знал: я не собирался его убивать. Он также знал, что я хороший стрелок. Опасности никакой… Однако только теперь до конца осознаю, как его в тот момент корежило.

Да, мне обалдеть как страшно, но разве Ванштейн не добивается именно этого? Чтобы я вопил, просил его о пощаде, потерял лицо, валялся у него в ногах… только этого он и ждет. Хочет моего унижения. Не доставлю ему такого удовольствия, Величаевы не трусы!

Заставляю себя отключиться от действительности.