Болевой порог. Вторая чеченская война

Но лучше об этом никогда не думать, Саня, – закурил Титов, – а то мысли могут материализоваться.

– Забудь, Серёга, просто гадость всякая в голову лезет, – пробормотал Скачков, развалившись на гражданском матрасе. – Просто был человек – и нет его. К этому я привыкнуть не могу. И осмыслить тоже не получается. Хотя оправдание смерти почему-то всегда находится. Особенно у отцов-командиров. Даже такой нелепой, как эта. Домой ведь дикими вернёмся, родители не узнают. Все расспрашивать начнут, а что я им расскажу? Я ведь не больной.

Всё, что здесь творится, ясно как божий день.

– Соври чего-нибудь, – затушил сигарету сержант, – может быть, поймут и отстанут.

Этот инцидент был забыт очень быстро, как и предыдущие. Реакция среди солдат была разной. И жалость, и безразличие, и откровенное осуждение за самоуверенность и безрассудство. Похоронка написана, груз «двести» готов. Военный каток ползёт дальше, медленно и уверенно перемалывая кости погибших в порошок. Вычёркиваются из истории имена и фамилии, звания и должности, возраст и место рождения.

На местах гибели вырастают маленькие наспех сколоченные кресты. Так же, как и в Великую Отечественную войну. Чувство вины тех, кто был в тот момент рядом, растёт как снежный ком, в итоге перерастая либо в страх, либо в ненависть. Выводы чаще всего никто и никогда не делает, на войне нет места психоанализу, есть только твоя пуля или чужая. Завтра с вероятностью сто процентов где-нибудь совсем рядом произойдёт то же самое. И имя погибшего тоже будет Юра, как у того, который нёс в руках банку варенья. Может, только возрастом парень будет помоложе."

"День подходил к концу, Андрей мыл двигатель БМП и старался ни о чём не думать, отгоняя пчелиный рой противоречивых мыслей. Жмурил глаза, замирая с тряпкой в руках, когда перед ним появлялся Соломин, продолжая разговаривать с ним. Пытался вычеркнуть сегодняшний день из памяти и даже сжёг письмо, которое писал девушке. Курил одну за одной, отказавшись помянуть Юру вместе со всеми, потому как чувствовал его до сих пор рядом с собой.

Слышал его нравоучительный голос, видел его привычные жесты и мог узнать друга даже по звуку шагов. Андрей не мог заставить себя вернуться в комнату, где всё ещё лежали вещи Соломина, его маленькое зеркальце, мыльница и бритвенный станок. Стопка писем и фотографии семьи, которые Андрей видел не раз и привык к этим лицам, считая их уже чуть ли не роднёй. Ему хотелось выйти за ворота и дойти до того места, где без сознания лежал боец.