Бог всегда путешествует инкогнито

— О! А мы уже позавчера решили, что ты помер! — иронически бросил он.

Эх, старина, знал бы ты…

— Я подхватил какой-то вирус. По счастью, это быстро кончилось.

— Да ладно, я же тебя не упрекаю, — сказал он, отступив на шаг. — Даже если я заболею, то все равно мне не грозит разнос в конце месяца.

Тома был из тех, кто отличался лучшими результатами, и никогда не упускал случая нам об этом напомнить. Весь мир должен быть в курсе его успехов. Я знал, что его цифры действительно впечатляют. Он был работяга и пахал в немыслимом режиме: обходился без обеда и вечно был так поглощен своими бумагами, что мог не ответить на приветствие, повстречавшись с коллегой в коридоре.

Однако никогда не упускал случая поболтать, если дело шло о его достижениях за триместр, о новой модной стрижке или о том, что вчера он обедал в шикарном ресторане, о котором говорит весь Париж. Он никогда не упускал случая пустить пыль в глаза, и его совершенно не интересовало, что скажут коллеги, когда они позволяли ему пускаться в разглагольствования о своих достижениях или приобретениях. Если ему случайно говорили: «А у тебя симпатичная машина», он реагировал так, словно похвалили его самого, и победоносно улыбался. Он был способен упомянуть имя какой-нибудь знаменитости, у которой была точно такая же машина, и с равнодушным видом назвать астрономическую сумму, пошедшую на ее покупку. В нем все было рассчитано так, чтобы поддерживать имидж: от дизайнерской одежды и аксессуаров до «Файнэншл таймс», которая всегда небрежно торчала у него под мышкой по утрам, от фасона прически до остроумных словечек и выбора фильмов и романов, которые обсуждались в застольных беседах. Ничего случайного, ничего, что не говорило бы о его безупречном вкусе. Каждый жест, каждое слово соответствовало тому великолепному персонажу, который он себе создал и с которым себя отождествлял. Меня мучил вопрос: он все это делал осознанно или же сам обманывался?

Я пытался представить себе Тома голым на необитаемом острове, без костюма от Армани, галстука от Эрме, мокасин от Вестона, борсетки от Луи Вюиттона, без кипы исписанных цифрами бумаг и без возможности снискать себе славу.

В радиусе ста километров в округе изумлять некого. Я представлял, как он бродит, лишенный своей главной движущей силы, впав в бесконечный ступор: ведь он не сможет жить без постоянного обожания, он засохнет, как фикус у нас в вестибюле, если его не польет Ванесса.