Бей первой, леди!

Теперь понятно, почему ее отпустили тогда — годками не вышла, денежки свои в банке истребовать не могла, решили подождать, пока подрастет. А банкиры, ясное дело, в случае трагического исхода землю будут рыть, чтобы деньги из страны не ушли, и каким боком тут Левицкая — непонятно. Просто Юлька в себя пока после подвала не пришла, вот и мерещится ей всякое нехорошее.

— Поэтому я и хотела уйти из дома, дождаться своего дня рождения, улететь в Швейцарию и остаться там. И больше никогда не видеть ни Левицкую, ни ее любовника Рогожского, вообще никого и никогда.

Последние слова она почти выкрикнула, Макс глянул на девушку в зеркало: бледность у нее прошла, девушка раскраснелась, сняла очки, и вид у нее при этом стал вовсе уж беззащитный.

— И когда у тебя день рождения? — спросил Макс.

— В августе, через месяц, — сказала Юля, откинулась на спинку сиденья и отвернулась к окну, давая понять, что разговор закончен.

До моста ехали молча, Макс все никак не мог прийти в себя от услышанного, и более того: в душе крепло желание довезти Юльку до ворот поселка и там оставить, а самому смыться, уволиться по собственному и больше близко к забору не подходить.

Зазвонил, задрожал в кармане мобильник, Макс достал его, ухмыльнулся, глядя на экран: херр Рогожский собственной персоной.

— Еланский, я не понял! Ты где шляешься до сих пор, мы на вокзале давно! Я тебя сколько ждать должен…

Долго же заместитель Левицкой соображал или нарочно время тянул — черт его знает. Смешно получилось: его подручные обшаривают вокзал, он сам слоняется между палатками с шаурмой и пирогами, бесится, пеной, поди, плюется, и все впустую.

— Я домой еду, — отрапортовал Макс, — Юля со мной, все в порядке. Можешь поговорить с ней.

Юлька отозвалась с заднего сиденья такой витиеватой фразой, послала Рогожского в такие далекие дали, что Макс едва не покраснел. Зато Рогожский заткнулся, помолчал и сказал уже нормальным голосом:

— Понял, мы тоже выезжаем.