За тридцать тирских шекелей

Может, так казалось оттого, что на этот раз у него был задействован не только канал визуального восприятия, но весь спектр ощущений: и осязание, и обоняние, и вкус, и слух… Девушка превратилась в Лакшми – многорукую индийскую богиню любви, которая обвилась вокруг него: ее руки одномоментно ласкали множество самых чувствительных мест неизбалованного трофимовского тела, а иногда было даже трудно разобрать – где ее руки, а где ноги…

Трофимов одновременно ощущал вкус коньяка на ее остром язычке и чувствовал его у себя в ухе вместе с возбуждающим нежным шепотом, от которого поднимались даже волосинки на спине, не говоря уже о верном дружке, никогда не попадавшем в такой оборот, но скорей жалевшем об упущенных возможностях, чем выражавшем недовольство новыми ощущениями… Иван одновременно вдыхал аромат тонких духов и естественные запахи тела, так ценимые опытными дон-жуанами: легкое благоухание девичьего пота, пробивающееся сквозь дезодорант и даже нежно украшающий его грубую тональность; притягательный мускусный душок, растворенный специальными благовониями, но справившийся с ними и рвущийся наружу… У Ивана оказалось тоже много рук, они гладили какие-то округлости, ныряли в какие-то складки, щелки, отверстия, преодолевали какие-то препятствия, срывали какие-то тонкие, почти воздушные завесы…

– Эй, ребята, вы там не заснули?! – подала голос отличница с переднего сиденья.

– Наташенька, будь деликатней! – доброжелательно прогудел Афористов.

Трофимов пришел в себя. «Волга» стояла у облицованной гранитом пятиэтажки сталинской постройки.

– Приехали, выходим! – сказала Лена. – Сейчас, только туфли надену. Смотри, не забудь мои вещи…

– Какие?

– Вот какие! – она что-то сунула ему в руки. Уже в свете фонаря над подъездом он рассмотрел, что это: красный кружевной лифчик, узенькие красные трусики и колготки.

«Волга», посигналив, уехала.

– Как ты все это сняла? – удивился Иван.

– Я?! Ну, ты даешь, доцент! Лучше застегни брюки! И мне платье тоже… Пойдем, нам на второй этаж!

«У двери прощаюсь и ухожу, прощаюсь и ухожу», – как заклинание мысленно повторял Иван.

Квартира Лены выглядела гораздо респектабельней, чем можно было ожидать от жилища корреспондентки «Вечернего Ленинграда»: не коммуналка, не «гостинка» и не «хрущевка» – просторная двухкомнатка, с высокими потолками и большими окнами, к тому же обставленная массивной старой мебелью из сороковых годов.