Вот теперь ты пожалеешь, Кулакова!

Вот и пообщаешься с ним на мужские темы. Он чудесный собеседник.

Балабол он чудесный!

Папа только бровью повел и пренебрежительно скривился. Ну хоть с одного из них розовые очки спали относительно сынка Юлии Николаевны. В слух он ничего не сказал, чтобы маму не расстраивать. Он ее любил, и всегда старался уберечь от разочарований.

…А вот меня никто не любил, и не берег. Лицом, наверное, не вышла."

"После обеда мне пришлось переквалифицироваться в повара. Я молча строгала салаты, задумчиво стуча ножом по деревянной доске, и размышляла о своей незавидной участи.

Зато будет что написать в своих мемуарах на старости лет. Хотя нет, с писательством я завязала. Не мое. И Олень тоже не мой…к сожалению.

Где-то в душе все равно теплилась упрямая надежда, что все это шутка, розыгрыш, подстава.

Все-таки я неисправимая оптимистка. Даже не так. Неизлечимая. И почему-то это злило.

Я злилась на саму себя за безалаберность, наивность, неспособность рассмотреть волка под шкурой ягненка. Ему даже пришлось особо стараться, чтобы меня обмануть. Я все сделала сама — сама обманулась, сама поверила, даже свидания наши сама придумывала.

Так мне и надо.

Ладно, будем считать это суровой школой жизни. Как там говориться? Все, что не убивает, делает нас сильнее? Пусть так и будет.

К шести часам вечера отец разложил в большой комнате стол-книжку, мама достала из антресоли праздничную скатерть — белоснежную с крупными голубыми цветами по краям, а я начала носить с кухни угощения. Выглядело замечательно, пахло божественно, но я не испытывала ни единой искры радости.

Под вечер настроение совсем испортилось, опять захотелось уйти к себе и посидеть в тишине, но я снова не позволила себе этого сделать.

Они пришли в семь.

Юлия Ивановна вся такая из себя кокетка – в белой блузочке, черной юбочке, чуть ниже колена, с игривым кренделем на голове.