Вот теперь ты пожалеешь, Кулакова!

Когда я приехала домой, злая и расстроенная тем, что наш в Антоном романтический уикенд сорвался, выяснилось, что никто ничего еще не начинал: мать даже не бралась за тряпку, а отца вообще еще не было дома. И он ушел вовсе не ковры выбивать, а к приятелю.

Меня даже затрясло от негодования, а маменька как ни в чем не бывало ходила по квартире и напевала песню. Мои грозные фразы и слова, что так нельзя ее никоим образом не трогали. Мама пожила, мама всегда права.

Эх меня и накрыло! Думала разнесу все к чертям собачьим, но, как всегда, сдержалась, проглотила неприятные слова, подальше засунула свою обиду и разочарование и принялась за уборку.

В итоге он назвал меня трусихой и маменькиной дочкой, а я пообещала, что при первой же возможности надеру ему уши…ну и зацелую до беспамятства.

К сожалению, возможности не было, ни для ушей, ни тем более для поцелуев. Проклятая работа съедала все силы и время, не оставляя нам ничего.

Но я все равно была счастлива.

***

Только счастье оказалось недолгим. Я бы даже сказала мимолетным. В последнюю пятницу уходящего года все сломалось. Причем не просто сломалось, а разлетелось вдребезги, насмерть раня острыми осколками иллюзий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍День начался вполне себе обычно — с рабочей суеты.

С любимым начальником увиделись всего несколько раз — когда он забегал в свой кабинет, приветственно помахивая рукой, и когда выбегал из него, словно за ним гналась стая демонов.

Бедный. Его совсем загоняли. Но он не жаловался и не унывал. Бодрый, веселый, на губах всегда играла довольная улыбка. Я даже позавидовала ему по-доброму. Это здорово — вот так любить свою работу, что даже в кромешной запарке находить плюсы и поводы для улыбок. Глядя на него, и все остальные держались бодрячком. Вот лично мне было стыдно стонать и обессиленно падать на пол.

Антон может — и я смогу.

Так и работали.