Волкодавам виза не нужна

В мятый забор не стал. Перед ним яма водой намыта, из нее потом выбираться было бы трудно. Отстрелялся, значит, я. Ополченцы в кузове тоже начали палить поверх кабины. Они заранее знали, где мы, и только ветви над нашими головами пулями срезали. Потом, когда я угол кузова очередью расщепил, один за другим вывалились на дорогу. Хорошо падали, картинно. Наверное, американское кино любят, потому что в настоящем бою так не падают. Но наши матрасники тоже на своих фильмах воспитаны. Ничего не заметили. Да и смотреть лежа им не сильно удобно было.

Связывали их на совесть. Все хорошо прошло, короче. Беда только в том, что один из ополченцев сильно ушибся, когда из кузова вываливался. Кожу на лбу себе до кости рассек. Перестарался, войдя в роль. Грохнулся о землю картинно, эффектно. Хотя можно было бы и без этого обойтись. Матрасники за борт смотреть тогда еще возможности не имели. Зато потом этот парень на спине лежал без движений. Все лицо в настоящей крови было, и рана на лбу открытая. Красивая картина! Он молодец, даже не пошевелился. Терпел.

– Жив хоть остался? – спросил Иващенко.

– Жив, даже трезв. Мы ему потом лоб сразу зашили, – объяснил Иван Иванович Иванов. – Но шрам на всю жизнь знатный останется. Рана широкая. Будет что внукам показать. – В голосе начальника разведки батальона чувствовались нотки зависти.

Командир смотрел на Величко так, словно требовал продолжения.

Лейтенант это понял."

"– Когда с ополченцами вроде как было покончено, мы сразу к машине бросились. Все семеро. Я первым в кузов заскочил, свистнул, других позвал.

Матрасники, которые меня увидели, пытались что-то сказать. Я парням крикнул: «Американские дрова везут». Специально. Для проверки. На это никто из «гусей» не среагировал. Слух ни к кому еще не вернулся, да и русского языка эти козлы малограмотные не разумели. Но смотрели они на меня вытаращенными зенками, прямо как на черта из табакерки. Я же не мог знать, что они глухие, поэтому стал спрашивать. Меня кивками направляли в самый конец кузова, к заднему борту. Так я до полковника Коллинза и добрался. Но он же без погон. Поэтому я к нему никакого почтения не проявил. А полковник, как оказалось, свободно владеет нашим языком, пусть и с акцентом, но говорит вполне внятно. Он у меня спросил, кто мы такие. Я вопрос понял и посветил фонариком на нарукавную эмблему национальной гвардии. Коллинз остался удовлетворен. Он представился сам, назвался просто командиром и сказал, что его группа была захвачена русским спецназом.