Плутовка

Он вдруг понял, что она возражает ему не из упрямства, и внимательно посмотрел на нее. Ему припомнилось, что ей всегда было не по себе в этих странных платьях, но сейчас это было особенно заметно.

— Право, Генри, все будет хорошо. Ну сделай это ради меня. — Он улыбнулся.

И Генри не устояла:

— Хорошо.

— Тогда завтра?

— Как пожелаешь.

Генри почувствовала признаки дурноты, когда на следующий день их экипаж подъезжал к Труро. Боже милосердный, что же будет? Она терпеть не могла эти поездки, но впервые от страха ей было физически плохо.

И она понимала, что причиной тому мужчина, беспечно сидевший рядом. Данфорд стал ее другом, и она совсем не хотела терять его. Что он подумает, услышав шепот за их спинами? А если какая-нибудь дама вполголоса выскажется по поводу ее платья с расчетом на то, что будет услышана? Станет ли он стыдиться ее? Будет ли он оскорблен? Генри даже думать об этом боялась.

Данфорд видел, что Генри нервничает, но не подавал вида. Если он начнет расспрашивать, то поставит ее в неловкое положение, а ему вовсе не хотелось расстраивать Генри.

Он старался быть веселым, то и дело рассказывая о своих впечатлениях, о Стэннедж-Парке и о пейзажах, проплывающих мимо.

Наконец они въехали в Труро. Генри было совсем плохо. Однако вскоре она поняла, что бывает и хуже.

— Пойдем, Генри, — оживленно говорил Данфорд, — Тебе не к лицу капризничать.

Она прикусила нижнюю губу и, приняв руку Данфорда, вышла из экипажа. Только бы он не узнал, что люди думают о ней! Только бы дамы не выпустили своих коготков и он не услышал их злого шепота! Генри высоко подняла голову.

В любом случае она должна делать вид, что ее ничто не волнует.

— Извини, Данфорд, — она улыбнулась, стараясь преодолеть охватившую ее скованность. — Мои мысли были далеко.

— И где же они были? — Его глаза хитро блеснули.

Боже милосердный, и почему он так мил с ней? Ей будет очень больно потерять его. Она постаралась не думать об этом. Все будет хорошо.

— В Стэннедж-Парке, где же еще?

— И что же тебя так тревожит, плутовка? Беспокоишься за тяжелые роды Поркуса?

— Поркус — боров, тупица.

Он притворно схватился за сердце.

— Тем более. Это только усложнит роды.

Генри не смогла сдержать улыбки.

— Ты неисправим.

— Так же, как и ты, и я принимаю это за комплимент.

— Мне кажется, ты готов принимать за комплименты все, что я скажу, — попыталась поворчать она, но губы ее при этом дрогнули в улыбке.

Данфорд предложил ей свою руку, и они пошли.

— Ты знаешь, как приструнить мужчин, Генри.