Ваше Сиятельство 4т (СИ)

Я тебя очень ревную к этой старой графине, — сказала миссис Барнс. — Ты не представляешь, что у меня на сердце."

"— Пойми меня, я люблю Леночку. В самом деле люблю. А ты любишь графа Кальвера и у тебя есть муж. Каждый нашел свое. Давай успокоимся на этом? — произнес Майкл, чувствуя как взгляд сестры пробирает его до самых глубин и колет в сердце.

— Я не люблю Кальвера. Просто с ним интересно. Я вообще никого не люблю. Чертов Майкл, ты меня расстраиваешь. Еще заставляешь говорить на дурацком русском, — с обидой произнесла она.

 — Поцелуй меня. По-настоящему, как ты умеешь. Тогда я тебя прощу.

— Но Элизабет, прошу не надо к этому возвращаться, — от ее коварных прикосновений, барон Мильтон чувствовал то, чего он очень не хотел чувствовать: дразнящее, жуткое возбуждение.

— Damn Michael! Хочется тебя ненавидеть… Вспомни, как все было хорошо, между нами. Мы жили в одном доме, отец был жив и не было у нас никаких забот. Ты любил только меня. А сейчас? Damn Michael! Damn Michael! Немедленно поцелуй меня! Иначе!.

. — Элизабет замолчала на миг, потом произнесла: — Иначе я испорчу твои отношения с графиней! Ты знаешь, я это могу!

— Пожалуйста, не надо, Элизабет! Ты же знаешь, я тебя очень люблю… Как сестру, — он все-таки поцеловал ее.

* * *

Прежде, чем начать излагать свои опасения и собранную детективами информацию, Торопов задвинул штору, чтобы солнце не слишком ярко освещало его рабочее место. Затем подошел к столу дальнего простенка и передвинул фигурный рычажок на кофейной машине — в ее глубинах начало нарастать шипение.

— Кофе будете? — спросил он, обернувшись ко мне. — У меня венесуэльский, что называется тех самых шоколадных сортов. От наших недругов ацтеков. Какие бы у нас не складывались разногласия с империей Теотекаиль, их кофе не становится хуже. А вот наш, из Кубинской губернии, да и с остальных Кариб оставляет желать лучшего. Извините за не патриотичность.

— За то у нас на Кубе делают лучшие в мире мозги для роботов. От недружеского кофе не откажусь, — ответил я, ожидая начала разговора, который мог быть интересным.

То, что братцы Гришко извлекли вовсе не тот урок из прежнего инцидента, и полны решимости исполнить заказ, я не сомневался. А вот что за такие «интересные» сведения приготовил Геннадий Степанович, мне стало особо любопытно.

— Начну, пожалуй, с Джеймса Лаберта, — сказал сыщик, зазвенев чашками. — И вы, Александр Петрович, очень удивитесь.

Я даже надел улыбку на лицо, чтобы на нем не было слишком много удивления.