Убийства в Бэджерс-Дрифт

Этой третьей эмоцией было облегчение. Теперь, вцепившись в это открытие, он мысленно прокрутил сцену еще раз. Лэйси бежит; Лэйси ловят явно быстрее, чем должно было бы быть; Лэйси чувствует облегчение. А когда именно он пустился бежать? Не в тот момент, когда Трой достал нож, как следовало бы предположить. А спустя несколько минут, как раз тогда, когда Барнеби собрался вернуться в студию. Вероятно, так оно и есть. Кое-что в коттедже «Холли» они нашли. Но нашли они не то, что Лэйси боялся показывать.

Барнеби выбрался из машины и перешел улицу.

Во рту у него пересохло, и он ощущал, как колотится сердце. На ходу он представлял себе студию. Опрятно. Профессионально. Стол на козлах. Кисти и краски. Ничего необычного, но, торопясь по грязной дороге, он все больше убеждался, что догадка верна.

Коттедж, сейчас не освещенный солнцем, опять казался холодным и серым. Барнеби открыл входную дверь и позвал:

— Мисс Лэйси? — Он не думал, что она осталась ночевать в последнюю перед свадьбой ночь здесь, но решил на всякий случай удостовериться, чтобы ненароком не напугать ее.

Ему никто не ответил. Через пустой дверной проем он вошел в студию.

Все выглядело точно так же, как и вчера. Он поочередно брал в руки все баночки, тюбики и жестянки; открывал их, нюхал. Кажется, в них не было ничего такого, чего быть не должно. Кисти выглядели просто кистями. В углу, в шкафу, стояло множество альбомов и каталогов живописи. Он пролистывал их, тряс. Ничего не упало на пол. Еще он обнаружил одну бутыль с чистым растворителем, другую — с помутневшим от красок, и несколько тряпок, часть чистых и аккуратно сложенных, часть — в пятнах, скомканных.

На подоконнике ничего не было. Барнеби перешел к картинам.

Он не знал точно, чего ждал. Айрис Рейнберд называла их отвратительными и жестокими. Барнеби сознавал, что, познакомившись с художником, помнил об этой характеристике и испытывал подленькую надежду, что у него действительно нет таланта. Но эта надежда теперь рассыпалась в прах."

"Первый холст, который он открыл, оказался портретом Дэнниса Рейнберда, и это была восхитительная работа.

Краски блестели, как будто еще не успели просохнуть. Сочетание серого и желтой охры напомнило ему свежую глину. Вблизи картина казалась незаконченной, почти сырой, но, поставленная на подоконник в нескольких футах, вдруг превратилась в совершенное отражение жизни. На Дэннисе была рубаха с открытым воротом, край которого, так же, как и его руки, растушевывался, сливаясь с тенями фона.