Только ты

Она смущалась, но выглядела непривычно счастливой.

Хитрая синеглазая проныра! Что только на вид казалась несмелой и кроткой! И все же что-то в душе заставляло меня любоваться Эльфом.

Мать ждала ответ, и я лениво пожал плечом, отворачиваясь к телевизору.

– Мне все равно, – сказал, заставив ее рассмеяться.

– Ну, конечно! Иного я от тебя, Стаська, и не ожидала! Ничего, – махнула рукой, – мы Насте другого сторожа с ружьем найдем! Неравнодушного! – а Батя неожиданно напрягся.

– Галя, а это платье для Насти… Оно дорогое? Зная, как Вера обхаживает дочь…

– Красивое, – ушла от ответа мать, наблюдая за падчерицей, которая, сполоснув руки, сейчас садилась за стол.

Войдя, сводная сестра так ни разу и не посмотрела на меня. – Остальное не важно.

– Галя, ты не волнуйся, я тебе все верну, слышишь! Все!

– Ай, брось, Гриша! Разве дело в деньгах? Я Насте тоже вроде как не чужой человек, давай не будем при детях.

При детях не стали – спорить с матерью отчим никогда не любил. Но и покупки смотреть не спешил.

Сейчас он выглядел таким же напряженным, как я. Жаль, мне ужасно хотелось смутить скелетину: вряд ли они с матерью выбрали действительно что-то стоящее, иначе Вера Воропаева вырвала бы эту вещь зубами для своей дочери, или я плохо знал госпожу директора, никогда не интересовавшуюся модой. Все давно привыкли к капризам Маринки. Наверняка какой-нибудь детский сад в рюшах.

– Соль подай!

– Что? – девчонка от неожиданности вздрогнула. Подняла взгляд от тарелки, заморгала испуганно.

 – Д-да, конечно, – неловко протянула руку.

– И сахар, – мать с Батей беседовали о чем-то своем. В последний час отчиму дважды звонили с хлебозавода – им всегда было что обсудить.

– Вот, возьми, пожалуйста.

– Может, и чаю нальешь, раз уж ты у нас такая добрая?

Я вертел перед собой чашку, из которой она обычно пила, и которую опрометчиво забыла в моей комнате, и с холодом смотрел в синие распахнутые глаза, надеясь, что мне не придется разбить столовый предмет при матери.

Не сразу, но скелетина сообразила, о чем речь. Побледнела, изменившись в лице, но чай налила. Поставила передо мной дымящуюся чашку, мелькнув перед глазами тонкими фарфоровыми пальчиками.

Не в силах больше играть, я хлопнул дверью кухни.

– Стаська! Ах ты ж, охламон! Ты что себе позволяешь? С какой цепи сорвался? – крикнула вслед мать, но мне было уже все равно. Все, что я хотел сказать скелетине, я собирался ей сказать наедине.