Собака, которая спасла мир

У всех они бывают. Но это не просто мигрень: в голове что-то то пульсирует, то сжимается. И есть ещё кое-что: причиняющее муку ощущение, начинающееся в затылке и словно волнами распространяющееся по макушке и бокам черепа, встречаясь над глазами и усиливаясь там.

Если бы у боли был звук, то это был бы скрежет ножа по тарелке.

Если бы у боли был цвет, то это был бы – не знаю почему – яркий кислотно-жёлтый (примерно как купальник доктора Преториус, хотя, может, это просто совпадение).

А на вкус она была бы кислая, с металлическим привкусом на корне языка, как прогорклый уксус.

Но кроме этого и хуже всех других чувств – боль над глазами, становящаяся всё сильнее и сильнее, заставляющая меня свернуться клубочком, держась за виски, и громко стонать.

Я смотрю на телефон и обнаруживаю, что уже восемь утра, значит, ночью я всё-таки умудрилась уснуть.

Папа сейчас в мастерской с Клемом. Джессика уже на работе (вторую субботу подряд). Я наверху, в своей комнате, корчусь от боли на кровати, когда звоню папе и едва выдавливаю несколько слов.

Я слышу, как папа говорит:

– Джорджи, Джорджи? Ты в порядке? – но у меня такое чувство, будто он кричит за многие мили от меня.

А Клем отвечает:

– Ясное дело, нет – погляди на неё! Звони доктору! Вызывай скорую!

Потом я слышу, как он говорит с кем-то по телефону:

– У неё какой-то… я не знаю, приступ. О Господи! Джорджи!

Словно откуда-то издали раздаётся голос – едва слышный голос:

– Всё нормально. Всё нормально. Вроде бы отпускает.

И боль и правда отпускает. Пронзительная, резкая боль уменьшается, как жуткая буря превращается сначала в ливень, потом в морось…"

"Вспышки света, взрывающиеся, словно фейерверки, под моими закрытыми веками, медленно гаснут; я убираю сжатые в кулаки руки от головы; я лежу на полу своей спальни, прижавшись лицом к ковру, взмокшая от пота, и начинаю плакать. Папа с опаской обнимает меня, будто я дикое животное, пока я всхлипываю от воспоминания о боли и от облегчения, что она прошла.

Наконец, спустя, по ощущениям, несколько минут (хотя на деле могло пройти сколько угодно времени) я глубоко вдыхаю, долго, с удовлетворением, выдыхаю и сажусь прямо.

А потом я отключаюсь, и всё начинает рушиться.

Глава 25

В себя я прихожу в скорой. Рядом со мной сидит папа, так крепко стискивая мою руку, что мне почти больно.

– Привет, моя славная, – говорит он и улыбается одними губами, но не глазами – по-прежнему влажными.