Штрафники не кричали «Ура!»

Труп солдата пролежал здесь уже несколько часов и успел задубеть. Пальцы бойца, сжимавшие рукоятку, окоченели. Они были холодны, как лед, и тверды, как патроны от крупнокалиберного пулемета. Того самого, что бьет по нему без передышки. Похоже даже, что не один крупнокалиберный всерьез занят его никчемной боевой единицей. Слишком плотно обступила его пелена из пуль и делается все плотнее. Вот-вот совьется на нем свинцовым бантиком…

«Прости, братишка, прости», — твердили губы Андрея, пока его нож отжимал и отламывал от рукоятки мертвые пальцы, один за другим.

"Но вот ящик освобожден. Тяжелый, делающийся тяжелее с каждым новым метром, он все время грозит выскользнуть из ладони ползущего Андрея. Просто ручка, прибитая сбоку, слишком широка в обхвате и мокрая от крови.

VIII

Он приходит в себя на дне оврага. Первые мгновения ему кажется, что он уже умер. Потом постепенно понимает, что он жив. Его несколько раз сильно садануло ящиком, вместе с которым он скатывался по склону оврага.

Лихорадочное наваждение, которое охватило его там, в прошитой пулеметами степи, как-то разом отступило. Некогда ему тут разлеживаться. Его ждут сержант и Кармелюк. Как они там? Держатся? Ответом на немой вопрос Аникину был выстрел. Его звук долетел сюда с левой стороны. Оттуда, где на самом острие овражного клина располагалась «сорокапятка».

Боль в ноге все-таки давала о себе знать нешуточно. Припадая на ногу, Андрей потащил снаряды по дну оврага. Здесь все заросло лопухами и репейником. Идти мешал круто набиравший высоту подъем. Ноги запутывались в слежавшихся, непролазных клубах перекати-поля. Их тут было огромное количество. Наверное, надуло степными ветрами.

Нахватавшись репейных колючек, Андрей выбрался на склон. Хотя идти было и неудобно, но намного проще, чем по репейным джунглям.