Седьмое море

В голосе присутствуют начальственные нотки, этакие командирские, но это скорее гены.

— Значит, ее уважают, но не любят, — подвел итог Алексей.

— А ты пробовал любить, к примеру, статую Свободы? Да, она потрясающая. Грандиозная. Вызывает все, что угодно: восхищение, преклонение, восторг. Но любовь? Она ж памятник! Сорок метров бетона, им же и останется. Любовь — это что-то интимное. К Алисе Дмитриевне отношения не имеет. Никто не станет с ней откровенничать. И в бар после работы вряд ли позовет. Да она и не пойдет.

— Откуда ты знаешь? Может, пойдет.

— Нет, Леша. Она — высокого полета птица, — тяжело вздохнул Леня. — С ее высоты нас, грешных, и не видать.

— Так-так-так… Она тебе нравится, что ли?

— Свят-свят-свят! — торопливо перекрестился Леня. — У нее ж глазищи, как у отца! Как зыркнет — душа в пятки уходит! Как представишь, что можно такую девушку обнять… — Он широко развел руки.

— Голицын-то обнимает. И даже целует. Сажин видел, как они целовались.

— Знаю, — поежился Леня. — Удивляюсь, как он его не убил, Голицына.

— Зато добился, что они не спят вместе. Алиса сама разберется, кто такой Дан. Ее отец в этом уверен. Он дает дочери возможность учиться на собственных ошибках… Ну что, счет?

— Да, пожалуй.

— Значит, с докладом ты к Дмитрию Александровичу еще не ходил…

— Почему? Ходил.

— Но ты же сам сказал, что сначала хочешь во всем разобраться…

— Хоть Сажин и сказал, что финансовые махинации Голицына его не интересуют, но я счел своим долгом шефа предупредить. Голицын заложил свои акции Зебриевичу.

— Но у Голицына нет акций!

— У его жены есть. То есть были, пока она была жива.

— И Анжелика согласилась?!

— Как-то он ее уломал.

— Значит, реально эти восемнадцать процентов перетекли к Зебриевичу… Я, кажется, начинаю понимать… Вот почему Семен Абрамович пришел в шок, когда узнал о завещании Анжелики. И почему в моем кабинете появилась мадам Зебриевич. Значит, Сажин поехал в этот круиз выяснять отношения.

— Хочешь сказать, что это сделал Сажин? — мрачно спросил Леня.