Рябиновый мед. Августина

Маше казалось, что кричат лично ей, но она не разобрала слов.

— Дети… — пересохшими губами объясняла она.

— Стоять! Стреляю! — орал милиционер, хотя его товарищ, похоже, уже выпустил поверх голов всю обойму.

Услышала, но не остановилась, ведь она только хочет защитить ничего не подозревающих, спящих в траве детей. И только когда ее что-то с неимоверной силой ударило в грудь, она покачнулась, упала на колени и еще, не поняв всего, успела произнести первую строчку привычной молитвы: «Царица моя преблагая, защитница сирым и странным…»

Никто не объяснил толком, что произошло.

Августина пыталась добиться объяснений в районной милиции, но тщетно. На все свои вопросы она получала однозначное сухое «несчастный случай». А потом муж, Павел Юрьевич, сказал:

— Не ходи и не спрашивай. Дело это политическое. Там работает комиссия НКВД.

— Тем более.

— Что — тем более? — остолбенел Павел Юрьевич. — Ты в своем уме?

Августина молчала.

— Подругу не вернешь, а нам еще сына поднимать!

— Она мне больше чем подруга.

— Ну да. Она сестра твоего первого мужа, ну и что?

«Как ты не понимаешь, — хотела сказать Августина, но не смогла говорить — слова застревали в горле. — Как ты не понимаешь, она — свет, на который я шла. Рядом с ней становилось тепло и ясно и хотелось вычистить внутри себя, в душе, чтобы сияло. И как так могло получиться, что в чужом селе, в толпе незнакомых людей случайная пуля нашла именно ее, Машу?!»

Но этих слов она не сказала, потому что видела — они Павлу не нужны. Он хочет скорее забыть эту историю, будто и не было.

Непростой человек — Павел. Год прошел после пожара в Буженинове, события те отошли в прошлое. Проработав год простым учителем, Павел получил должность директора школы. Вроде бы все устроилось. Иногда, в хорошем настроении, он делится с ней школьными событиями, даже советуется о чем-то. В такие минуты и она рассказывает ему о воспитанниках, о детдомовских новостях. А бывает, вот как теперь, замолчит, насупится, ходит по дому чужаком. Может неделю молчать, она теряется в догадках — что сделала не так? Вот и в этот раз сказал, как отрезал. Тема была закрыта."

"В суете похорон она не успела осмыслить и осознать истинную величину новой потери для себя. И только на девятый день после трагедии к ней пришло вдруг ясное сознание: одна. Она осталась одна в этом жестоком неустойчивом мире. И теперь некому излить душу, не с кем побыть собой и, как в детстве, поговорить о Боге, о снах и о небесных знаках. Она потеряла свое зеркало.