Рябиновый мед. Августина

Тот, малец, злился на себя за слабость — надо же, влюбился в девчонку! И от этой злости на самого себя, стремясь быть похожим на старшего брата, который казался занятым только сугубо мужскими увлечениями — охотой, рыбалкой, — Алешка всеми способами стремился вытравить в себе свою слабость, обижал девочку, а потом сам же и страдал.

Алешка горячий, наломал дров. Да и взрывной — сразу вспылил, закрылся. Рапорт подал на фронт. Мать просила, чтобы хоть к брату Владимиру поближе попросился, а он, дурачок, уперся: «Куда пошлют!»

Одно оставалось отцу: молиться.

По вечерам после службы, оставшись в храме один, он молился всем святым воинам, клал земные поклоны бесчисленные.

Только лишь образа, освещенные дрожащим светом восковых огарков, видели отца Сергия таким: смиренным, покорным, просящим.

Ни домашние, ни тем более прихожане не подозревали, что их батюшка способен так истово, самозабвенно молиться, с обильными слезами, стекающими в начинающую седеть бороду. Обычно во время службы он виделся прихожанам как повелитель, как мудрый и сильный пастырь, знающий, куда вести свое стадо.

Ныне в его уединенных молитвах присутствовало столько страстной мольбы и слез, что, поднимаясь с колен, он оказывался совершенно опустошенным. И чтобы не явиться таким пред всевидящее око супруги, он частенько после подолгу стоял на берегу и любовался закатом или же спускался к воде, сидел на траве, наблюдая неспешное течение Учи, игру мальков на мелководье или беспокойную деятельность ласточек.

Никогда отцу Сергию не доводилось брать в руки ружье или же удочку.

По молодости некогда было — много времени и сил отдавал службе и общественной деятельности. Хотелось все успеть. Теперь, когда возникла острая необходимость в общении с природой, он понял вдруг, что уже не сможет убить живое существо, будьте волк или карась, все едино. Когда в нем появилась эта нежданная жалость ко всему живому? Эта боль обо всех, берущая за сердце так, что трудно дышать…

Духовные перемены, незаметно происходящие внутри, наблюдала лишь его удивленная душа.

Внешне он оставался все тем же отцом — добрым, но строгим, иной раз и суровым. Впрочем, с подросшими детьми все больше шутил. Вот и с подружкой дочери, Асей, он взял в разговоре все тот же шутливый тон, хотя иной раз хотелось и пожалеть. Легко ли девочке так рано остаться без родителей?

Только у самого моста, прощаясь, он сказал вдруг совершенно серьезно, чем удивил Асю:

— Давай, дочь моя, договоримся.