Почти счастливые женщины

Ну и где ваша справедливость, где? Святая женщина Ефросинья Степановна! Не то что зла никому не сделала – одно добро! А ваша, простите, мама? Тоже святая! Ничего у богачей не попросила, взяла вас под мышку – и в неизвестность! Хорошо, что баба Липа ваша нашлась… А то что? Молчите? И правильно делаете! А вы, Алевтинсанна? Вы же тоже святая! Лучше вас… Нет! И вот, сидите напротив и слезами обливаетесь! А глаза больные, страшно смотреть!

Вздрогнув, Аля отерла ладонью слезы.

– Ладно, Майка. Спасибо за Аньку! Ты извини меня, а?

У двери Майка обернулась – вид у нее был решительный, дальше некуда.

С Аниным возвращением стало полегче – та без конца приставала, задавала вопросы, требовала ответов, супа, котлет, пирожка с яблоками.

К вечеру, несмотря на усталость, Аля почувствовала себя живой. Страшной уставшей, все еще разбитой, и все же живой.

Укладывая Аньку на ночь, прилегла рядом с ней.

Уставшая Анька, разморившись от солнца, закинула голову на спинку скамейки:

– Скорее бы на дачу, да, мам? Скорее бы у тебя каникулы! Как надоело здесь, в городе! Мам, ты даже не представляешь, как я люблю нашу дачу!

А вот про это Аля забыла.

Ну а про дачу… Про дачу что-нибудь надо придумать.

Впрочем, не только про дачу. Вернее, дача – не самое главное. Самое главное – объяснить дочери, почему с ними больше не будет жить ее отец.

Слава богу, что завтра на работу. Это спасет, отвлечет.

Звонок раздался, когда Аня уже спала, а Аля, приготовив и развесив вещи на завтра, разобрала постель и надела ночную сорочку.

Она вздрогнула. Кто? С работы? Вряд ли, слишком поздно.

Максим? Брать или не брать? Не брать. Ни за что не брать.

Слышать его голос невозможно, немыслимо. Но телефонная трель продолжалась.

Аля, испугавшись, что проснется Аня, поспешила в коридор.

– Аль, это я, – услышала она знакомый голос.

Аля ничего не ответила.