Открытая книга

— Я рад, — он был очень вежлив, — что работа Андрея Дмитриевича получила столь высокую оценку со стороны видных ученых. — Он предложил мне папиросу и, когда я отказалась, сам неторопливо закурил. — Правда, это обстоятельство не имеет никакого отношения к его делу, но тем не менее…

Я спросила, когда будет кончено следствие, и он ответил, тоже очень вежливо, что нет оснований полагать, что следствие не уложится в срок, установленный законом.

— Передачи разрешены?

— Да.

— Переписка?

— Тоже.

Я спросила: можно ли в ближайшее время рассчитывать на свидание, и он ответил, что «ближайшее время — понятие неопределенное», но что если следствие закончится в так называемое ближайшее время, то вскоре последует и свидание… Злая ирония промелькнула в последних словах, и мне на мгновение стало страшно, что эта встреча со следователем, добиться которой было так тяжело, даже самым отдаленным образом не коснулась того, что произошло с Андреем, и представляет собою, в сущности, просто какую-то постыдную пустую игру.

Меня радостно встретили в институте, точнее сказать, в лаборатории, потому что в институте за годы эвакуации появилось немало новых сотрудников, и почему они, собственно говоря, стали бы приветливо встречать человека, которого совершенно не знали? Что касается старых… Какая-то неуловимая неловкость теперь мелькала в наших отношениях — то принужденное желание подбодрить, то обижавшая меня сдержанность — совершенно напрасная, потому что я ни у кого не искала утешения.

Желание его исполнилось: не прошло и двух-трех недель, как Кипарский выпустил свои «Письма о пенициллине»…"

"Но вот потускнели первые впечатления удачи, и в один далеко не прекрасный день на меня пахнуло не скажу холодом, но тем чувством пустоты, с которым я познакомилась, когда мне впервые пришлось задуматься над общественным значением телефонного аппарата.